Сентябрь 1918, Екатеринославская губерния

Патронов, разумеется, Артем не дал.

Нету.

Истратили все. Кругом враги, республика в кольце фронтов, понимать надо. Ну да, а если эсеров еще больше прижать и продовольственную диктатуру посильнее внедрять, тогда даже самые ленивые к белым побегут. На что я Артему и упирал, а он, малость попривыкший к буржуазной демократии во всяких там австралиях, только морщился и говорил, что патронов совсем нет. А я ему в ответ в нос тыкал — а как же мне, товарищ дорогой, тебе в крупных делах верить, если ты в мелочах слово не сдержал?

Совсем его загонял, сразу видно, что не привык человек к парламентским дискуссиям — у нас порой в комитете Госдумы такие сшибки случались, мама не горюй! Там ведь не патроны делили, а бюджетные миллиарды, вот где насмерть дрались! Кто за свой регион, кто за свою отрасль, а кто и за свой карман, чего уж скрывать. Но чаще всего за все сразу.

А большевиков, похоже, крепко приперло после разгрома на Северном Кавказе — чего там с армией Сорокина, до сих пор неясно, Артем об этом говорил глухо, больше отмалчивался. Одна надежда, что смогут по летнему времени отступить от Святого Креста к Каспию, а оттуда в Астрахань, но сколько дойдет, сколько загнется по дороге, неведомо. А еще где-то там могли всплыть Щусь и Полонский, если не сложили буйны головы раньше.

Но хуже всего, что с уходом красных в руки Корнилова попали оставшиеся запасы Кавказского фронта, и генералы, пользуясь воодушевлением от побед, срочно разворачивали полки в дивизии, а дивизии сводили в корпуса. Настоящие, полноценные, с артиллерией, бронепоездами, службой тыла, госпиталями, аэропланами и всем прочим, что положено настоящей армии. И как только Корнилов свое войско доформирует, немедленно ударит на север. А куда же еще? Да, на юге, в «демократической Грузии» у власти те же социалисты, к тому же успевшие покуситься на российские земли Черноморской губернии. Но за Грузией стояли англичане, да и какие выгоды могло принести установление контроля над ней? Ресурсов мало, народец ненадежный, производства почти нет…

На востоке лежали Баку и Астрахань, но путь к ним вел через не сильно дружественные территории, где, как в Грузии, встал бы вопрос с пополнениями. А вот на Дону и на Украине армия Корнилова могла бы кратно увеличиться в числе за счет добровольцев и мобилизаций. Понимали это и в Москве и потому, кроме отчаянной борьбы с чехословаками, Комучем и Сибирским правительством, считали главной задачей разгром Краснова, пока не произошло его соединение с Корниловым.

Но Донское правительство имело обширный тыл, недостижимый для красных, повязанных Брестским миром — оккупированную немцами Украину. Где очень кстати оперировали отряды эфемерной Приазовской республики под руководством некоего Нестора Махно. А значит, можно наобещать побольше, с его помощью раздавить донцов, а потом думать, что делать с этими селянскими анархистами.

Вот хрен бы я в это соглашение полез, но оно отвечало нашим интересам, поскольку позволяло укрепить наши силы и упрочить контроль над районом до ноября, когда революция в Германии сметет все просчитанные хитрозадыми политиками комбинации. Еще я предполагал, что без расказачивания на Дону не обойдется, и рассчитывал, что некая часть прижатых большевиками казаков уйдет к нам под крыло. Если их будет много — появится шанс прибрать в республику весь Донецкий угольный бассейн. И Харьков. И еще таблеточек от жадности.

Договорились с Артемом так. Он остается «председателем Совнаркома» Приазовской республики, которая становится вторым, улучшенным изданием власти Советов: без диктатуры одной партии, без комбедов, без ЧеКа (или с кардинальным пересмотром ее функций), со всеобщим избирательным правом и со свободой агитации для всех социалистических партий.

Сам Артем всей душой за такую автономию, но он в большевицком ЦК не один. Но я надеялся, что за время действия соглашения к нам постараются сплавить весь беспокойный элемент, в первую очередь левых эсеров, максималистов и тому подобную публику. Анархисты сами набегут, да и сколько их будет — буйных уже выдавили, а тихие-смирные потянулись вереницами в большевицкие культурно-просветительные отделы консультантами. А что, там можно красиво говорить да бумажки пописывать, а не тянуть воз ежедневных проблем. Зато можно эдак свысока советовать тем, кто работет.

— Ну что, Нестор, по рукам?

— По рукам, Артем.

— Тогда ждем в Курске для окончательного подписания соглашений. Приедешь?

— Сам вряд ли, тут слишком много дел, но делегаты будут со всеми полномочиями.

— Ладно, тогда я возвращаюсь в Россию и жду от тебя вестей.

— Голодно там? — не удержался я от вопроса, возникшего у меня при виде Артема за обедом.

Он скривился:

— В городах очень хреново, особенно в Питере. Наркомпрод докладывал, что за месяц завозят в десять раз меньше продовольствия, чем требуется. Жители бегут.

Это полностью совпадало с рассказами братьев Малахановых. При таких раскладах хлебное Приазовье (да еще с контролем над донецким угольком) получало серьезный рычаг давления на Москву, но одновременно слишком возрастал соблазн отобрать все у «кулацкого рая» силой. А натравить голодных на сытых легче легкого, так что впереди нам предстояло чрезвычайно тонкое лавирование в узеньком коридоре возможностей.

Ради такого дела штаб наш снарядил на переговоры солидную делегацию во главе с Белашем. Еще в нее вошли мой брат Савва, Голик и два командира отрядов — Марченко и Каретник. Отправляли их с хорошими документами, легендировали кого мешочником, кого под потерявшихся родственников, но всем, памятуя малоприятную историю союзов Махно с большевиками, я сдалал накачку — если в Курске почуете хоть что-то подозрительное, немедленно переходите на нелегальное и возвращайтесь, вы нужны живыми. Со штабными собрались и несколько порученцев, к моему удивлению вызвался Розга, а его кандидатуру поддержал Голик. Ну и пусть он сам за ним присматривает.

Летний зной истаял уже после Спаса, речки похолодели, хлопцы больше не задерживались в воде, купая коней, а норовили побыстрей выбраться на берег. Степь пахла травами, по ней, от края и до края, шла страда. Сама природа, казалось, благоволила трудящемуся человеку: ласково грело солнце, на пару недель унялись дувшие весь год ветра.

Жатва.

За житом, как в наших краях зовут рожь, поспела пшеница. Под веселыми облачками все, кто годился в работу, жали, возили, молотили, веяли. Села и хутора окутывались сытным духом мякинной шелухи и свежеобмолоченного зерна. Постукивали локомобили и паровые мельницы, с далеких гумен доносились тягучие степные песни.

Несмотря на добрый урожай, когда каждый колос давал жменю тяжелого зерна, люди работали без обычной радости: не сегодня, так завтра могли нагрянуть немцы и все отобрать. Также невесело бродили покупатели на базарах между пирамид полосатых кавунов, желтых день и оранжевых гарбузов. Горами и связками лежали подсолнухи и кукуруза, репчатый лук и поздняя редиска, зеленые кабачки и фиолетовые баклажаны.

И все это богатство надо сохранить, не отдать.

Отряды мелкие сливались в крупные и рейдировали по своим участкам, вынося варту, слабые гарнизоны оккупантов, трясли помещичьи гнезда (в которых порой набиралось до сотни вооруженных людей). Если мирно — то накладывали контрибуцию, уменьшая на три тысячи рублей за каждый добровольно сданный ствол, если с боем — забирали все подчистую.

В Панасовке, одной из многочисленных деревень, селяне пожаловались на своего попа:

— Зовсим заив нас!

— Скилькы добрых хлопцив нимцям здав!

— Щотыжня до гетьманцив из доносом!

— Цей поп розпытував жинок про те, чим займаються ихни чоловикы!

— А жинкы дурни, перед попом танулы та розповидалы йому вси!

— Так тых селян, хто говорыв проты гетьмана та нимцив, заарештувалы!

— Чоловик двадцять перепоролы, двох на смерть, трьох розстрилялы!

Собрали деревенский сход, приволокли всклокоченного попа, которому хлопцы успели намять бока, поскольку он не желал идти и грозился адскими карами. Но очной ставки со всем селом не выдержал и покаялся, что предавал собственную паству.

Сход смотрел на меня с надеждой, вроде как приехал начальник, сейчас все порешает. По всему выходило, что на попе кровь, просто выпороть и отпустить не выйдет.

— Совет у вас есть?

— А як же!

— Вот пусть Совет и решает, что с ним делать. Ваше село, вам и разбираться.

Ну они и разобрались — повесили высоко и коротко, да так быстро, что никто не успел вмешаться.

Таких случаев было еще два, слух о них разлетелся широко по всему району, и те из священников, кто не брезговал провокацией, быстро вернули проповеди к чисто религиозной тематике, тщательно избегая восхвалений гетмана или требований освободить Украину от «кацапсько-жыдовського бруду». А когда ехидные прихожане припирали их к стенке вопросами, отбояривались богослужебной занятостью, которая, якобы, не позволяет им следить за мирскими и политическими делами.

К чести массового священства, таких набралось не больше десятой части. Остальные же относились к нам в худшем случае нейтрально, но многие активно помогали, в том числе укрывая раненых.

Но случались казусы и куда более неприятные.

Когда мы проходили Васильковку, по обыкновению устроили сход, на котором разъясняли крестьянам нашу политику. Тут-то нам и выкатили претензию: два наших повстанца, едва мы вошли в село, тихо-тихо сквозанули на мельницу и наложили на нее «контрибуцию» в три тысячи рублей.

Прямо по фильму Чапаев: «белые пришли — грабят, красные пришли — грабят», всей радости, что мы не совсем красные. Задов немедля учинил дознание, через полчаса к заседавшему в кружок штабу притащили двух разоруженных и красных парней.

— Вот, — Задов бросил на врытый в землю стол две шапки.

— Чего «вот»? — удивились мы хором.

— Пощупайте.

И точно, эти ухари слегка отпороли подкладку и позашивали туда добычу.

Деньги мы вернули мельнику, двоих прилюдно выпороли и отпустили на все четыре стороны, несмотря на их клятвы никогда больше. Лютый вообще требовал обоих расстрелять, но я в который раз объяснил: на них нашей крови нет, жадность это, конечно, плохо, но если расстреливать за жадность, то скоро мы начнем убивать и за другие пороки: рукоприкладство, зависть, обман, уныние или прелюбодеяние. При последнем слове Сидор поперхнулся и больше эту тему не поднимал.

После рейда, когда солнце уже село на землю, мы остановились у Артемовки в неглубокой балке, заросшей лесом. Через полчаса вернулись разосланные дозоры и доложили, что противника вокруг нет. С общим вздохом облегчения мы начали располагаться на ночь, запалили костры — есть и спать хотелось неимоверно. Белаш определил, кому когда и где заступать на дежурство, и все занялись обычными делами.

Вдруг неожиданно с запада, от Васильковки, раздался свист снаряда, а потом разрыв шрапнели, а следом еще и еще. И тут же, с другой стороны, от хутора Бровки, затрещал вражеский пулемет, ему короткими строчками ответил наш «люйс» в охранении.

И зализо ржа йисть, то есть и на старуху бывает проруха — хлопцы наши, не говоря уж о штабных, все опытные, в боях крещеные, били и немцев, и австрияков, и гетманцев, а вот поди же ты!

Паника!

Бесформенной кучей кинулись к лошадям, тикать! Вместо десятки раз отработанного маневра, когда часть сразу же выдвигается навстречу опасности и занимает удобную позицию, а вторая готовит эвакуацию и ждет распоряжений.

— Стой! Стой, бисовы дети! — орал Вдовиченко.

— Стой, убью нахрен! — вторил ему Белаш.

— Назад! — я подпрыгнул и сдернул бойца с коня, а следом второго.

Кое-как восстановили порядок, но еще долго по лагерю ходил обозленный Белаш и выговаривал каждому:

— Куда вскочили, а? От Васильковки верст восемь, австриец бьет вслепую!

— Ну ось…

— Что ось? На хуторе помещичий отрядик! С одним пулеметом, а у нас их десять!

— Мы бильше не будемо… — гундели провинившиеся.

— Тьфу! Дети малые, неразумные!

По счастью, варившийся в котелках кулеш никто в суматохе не разлил, и мы нормально поели, слушая разрывы в отдалении. Но потом я все равно приказал сниматься и уходить в другое место. И как только три наши колонны выдвинулись из балки, австрийцы перенесли прицел и снаряды разорвались у нас за спиной, точно там, где мы только что хлебали пшенную кашу с луком и салом.

— Рысью! — привстал я в стременах, и весь отряд, всадники, телеги и тачанки ускорились, поспешно уходя из-под обстрела.

Минут пять мы гнали на юг, затем перешли на шаг. Кони фыркали, хлопцы нервно посмеивались, а потом всех одолел общий ржач. Отсмеялись, вытерли слезы, в хвосте колонны визгнула гармошка, разбрызгивая на всю ночную степь первые такты «Яблочка», за наигрышем вступил сильный голос:

В строю опять хохотнули, а Лютый подъехал ко мне поближе, наклонился и тихонько прошептал:

— Що, знову скажеш, що не характернык? Як вчасно з-пид обстрилу вывил! Чаклун, точно чаклун!

Ну колдун так колдун. Кто я такой, чтобы с народной молвой спорить?

Сентябрь 1918, Белгород-Курск

В Белгороде делегация, хоть и ехала россыпью, застряла на несколько дней — через демаркационную линию в нейтральную зону только что прорвались два крупных повстанческих отряда, и немцы от греха подальше закрыли границу напрочь.

В городе скопилось неимоверно много рвавшихся на север людей с набитыми в мешки и чемоданы сахаром, мукой, салом и прочим съестным. Из России навстречу, в обход продовольственной диктатуры, тащили мануфактуру, часы-ходики, столовое серебро, мелкие поделки вроде зажигалок или мышеловок и вообще фабричные изделия. Попадались даже швейные машинки, вещь солидная и стоившая немало.

Вот жил бы Розга лет так на семьдесят позже — назвал бы эту массу челноками, а пока никто их иначе, чем мешочниками, не называл. Но чувствовал он себя среди них как рыба в воде, не будь все время рядом Голика, ух бы как разжился!

Голик шатался по местам, совсем далеким от бурления коммерции и таскал за собой Розгу, попутно натаскивая лихого и временами безалаберного парня на конспиративные тонкости. Уже вечером первого дня они сидели в небольшой квартире машиниста паровоза, куда их привел невзрачный мужичок, один из лучших анархистских боевиков 1905 года.

— Каждый день по составу с зерном загружают, — макнул усы в кружку с чаем хозяин. — Все им, паскудам, мало. По всей округе хлеб выбивают. Порки, карательные экспедиции, расстрелы.

Голик перевел взгляд на боевика.

— Да пустить под откос дело нехитрое, но там же хлеб, — ответил тот на невысказанный вопрос.

— А крестьян согнать с подводами? — предложил Розга, пару раз наблюдавший такое.

— Тут вам не Махновия, — буркнул путеец. — Немцев полно, не ухватишь.

— Так угнать, — беспечно ухмыльнулся Розга и полез за следующим кусочком сахара.

— Как угнать? Куда? Там же охрана!

Розга уже нагляделся на эту охрану — непуганый тут германец, специальный вагон не цепляют, просто на площадках едут часовые с одними только винтовками, даже ни одного пулемета на весь поезд! Перегоны короткие, между большими станциями — часа по три ходу, вот там и меняют караульных.

— Мало охраны, — боевик с интересом рассматривал Розгу.

— Ишь ты, какие прыткие! А паровоз где взять?

— Подменить бригаду, самим подать на сцепку, — дернул плечом боевик.

— С разведенными парами? Хм…

Путеец задумчиво повозил ложечкой по клеенке:

— А погоня?

— Оторвемся, пока чухнутся! — брякнул Розга, но его придержал рукой Голик.

Шептались еще полчаса, но по всему выходило, что дело может выгореть — есть участок, где телеграфные провода идут близко от колеи, если их оборвать и снять, то не успеют предупредить станции по ходу. Если подклинить стрелки, то погоня, даже если помчится сразу, застрянет на полчаса, не меньше.

— Путь до Курска ровный, почти без подъемов и спусков, много прямых участков, есть где разогнаться…

— А нам до Курска и не надо, нам границу проскочить и все.

— Так это вообще сорок верст всего!

Как только немцы открыли движение, Белаш с товарищами поодиночке отправились в Россию, в Белгороде застряли Голик, Розга и двое ребят-порученцев. Но хлопцы, узнав, во что собирается вписаться начальник разведки, встали на дыбы и чуть ли не силой выпихнули Голика вслед Белашу.

Путеец, который держал явку в Белгороде, оставался, но привел еще двух железнодорожников, машиниста и помощника. Итого набралось шестеро.

Паровоз остановился точнехонько у хобота колонки, помощник довернул трубу до тендера, а кочегар направил прямо в горловину. Пока бригада наблюдала, как хлещет вода, в кабину неслышно поднялся боевик. Тюк! — и машиниста передали вниз, на другую сторону от колонки. Также беззвучно Розга и боевик вырубили и двух оставшихся членов бригады и уложили в тендере, а на их место запрыгнули свои путейцы.

Как всегда перед большим делом кровь у Розги закипала, и он расширенными глазами смотрел, как заправленный до отказа и пышущий паром локомотив подают к составу, где их ловко соединяют сцепщики.

— Что делать помнишь, паря? — новый машинист кивнул на лопату в тендере.

Розга поправил пистолет в кармане и взялся нагребать уголь в лоток.

— Ну, выноси, нелегкая! — дернул свисток машинист.

Помощник уже набросал в топку угля, где белым жаром гудело пламя. Машинист взялся за рычаг регулятора, дал два легких толчка, посылая паровоз назад, до лязга буферов последнего вагона, а потом перекинул реверс и с новым свистком потянул поезд вперед.

— Сегодня Просяной дежурит, — сквозь зубы проговорил помощник. — Задержать может.

— Не боись, — отвлекся от наблюдения за станцией боевик. — Там пакгауз подломили, ему сейчас не до нас.

Розга хмыкнул — приемчики у революционеров точь-в-точь как у деловых.

Поезд на малой скорости прошел оборотное депо, водокачку, выставные пути, где раскочегаривали еще один паровоз.

— Хреново. Эдак они уже через пятнадцать минут за нами кинутся.

Впереди, у последней стрелки возились три человека. Машинист притормозил, двое хлопцев залезли в паровоз на ходу, третий отпрыгнул от насыпи и широкими скачками побежал прочь.

Поезд понемногу разгонялся, Розга подгреб уголька и разогнулся поглядеть на оставленный за спиной город.

На крышу тендера с тормозной площадки первого вагона вылезал немец.

Розга застыл и смотрел, как он положил винтовку плашмя, вытянул руки, уцепился за ограждения и закинул наверх ногу в рыжем ботинке.

Немец залез и двинулся вперед на четвереньках — черт его знает, что стукнуло этому служаке в башку, может, решил проверить, что за люди подсели в кабину.

«Вот сейчас он увидит нас шестерых и еще троих связанных» — отстраненно подумал Розга. — «Можно рубануть его лопатой. Но до горла не достать, а вот у него штык…»

— Шу… — Розга дал петуха. — Шухер!

— Не боись, — ответил боевик точно из-за спины. — Если что, поднимай руки.

Немец перехватил винтовку и, широко расставляя ноги на подрагивающей крыше, поднялся. Его глаза расширились:

— Halt! Hande hoch!

Розга медленно потянул руки вверх, так и не выпустив лопату.

Машинист врубил гудок, в его реве боевик дважды выстрелил из-под мышки Розги и оба раза попал, немец сверзился в тендер.

— Гони!

— Сейчас провода впритык пойдут, надо сорвать! Парни, хватайте в тендере багры, как я приторможу — выскакивайте на крышу и рвите!

С первого раза не получилось, но потом приспособились — двое держали, а самый длинный из всех Розга тянулся и цеплял провода.

— Молодец, паря! — похвалил его машинист, когда все трое вернулись в тендер и кабину. — А сейчас возьми-ка два желтых флага, да воткни их в передние стойки ограждения!

— Зачем? — нахмурился боевик.

— Станционных с толку собьем.

Задача оказалась проще, чем скакать по крышам с багром — через узенькую дверку выбраться на ход вдоль котла, огражденный леерами, пройти вперед и воткнуть древко справа, а потом вернуться и повторить слева.

Когда Розга возвращался после второго захода, цепляясь руками за стойки и поручни, он увидел как сзади, за поворотом и леском, встает черный султан дыма.

— Это что, за нами?

Машинист высунулся в окно, долго вглядывался и снова ухватился за рычаги и регуляторы:

— Второй путь, мать их…

Планируя операцию все удивительным образом забыли, что дорога двухпутная и заклинили стрелки только на одном пути, а немцы попросту отправили погоню по второму.

— Ну, парни, давай бог ноги!

— Часовые на площадках, — подсказал помощник. — Увидят погоню, начнут ручной тормоз крутить.

— Понял, — цыкнул боевик, покрутил барабан нагана, добил в него патроны и повернулся к Розге: — Оружие есть?

— А как же.

— Тогда полезли.

Они проползли весь состав, отстреливая часовых, перебираясь с крыши на крышу — больше служак вроде покойника из первого вагона не нашлось, ни один немец не задрал голову, все предпочитали дремать.

Но погоня приближалась, когда Розга с боевиком добрались до последней площадки и зачистили ее, они уже могли разглядеть, что вслед им послали паровоз всего с одной платформой, над бортами которой торчала щетина винтовочных штыков.

— Пулемет бы нам… — процедил боевик. — Ладно, беги к машинисту пусть гонит, как может.

— А ты?

— Здесь побуду, — он лег на крышу, широко раскинув ноги и поерзал, подбирая более удобную позицию для стрельбы. — Глядишь, собью им кураж.

Розга побежал к паровозу, прыгая с вагона на вагон.

Следующие полчаса он неистово работал лопатой, время от времени смахивая рукавом с лица черную липкую жижу — смесь пота с угольной пылью.

Беломестную пролетели с ревом, оставив на платформе обалдевшего дежурного и заполошно выскочивших немцев из караульного взвода.

— Как бы в Гостищево не телеграфировали, — скривил губу машинист. — Здесь-то провода целые.

— Не догадаются, — оторвался от топки помощник.

— Сами не догадаются, так эти, что сзади, подскажут.

— Зато время потеряют.

— И то хлеб.

Перед Гостищево машинист сбросил ход:

— Держись, парни, повороты! Если станцию проскочим, считай, вырвались! Дальше только пикеты!

Тяжело дыша, паровоз тащил состав к Гостищево, когда до станции осталось с полкилометра, машинист прибавил ходу:

— Семафор открыт!

— На платформе немцы! — крикнул смотревший на другую сторону помощник. — И паровоз на встречном!

— Вот это хорошо… Погоня отстанет, пока на наш путь переведут, пока то, пока се…

— Так немцы нас перестреляют! — влез Розга.

— Правильно думаешь. А потому, парни, все под борт, чтоб снаружи не видать было.

Оба поорученца присели в тендере.

На полном ходу поезд проскочил станцию, только в последний момент сзади заполошно ударил пулемет. Розга инстинктивно пригнулся, но тут же осторожно поднял голову над задней стенкой тендера и увидел, как пули подбросили так и лежавшего на крыше боевика…

Еще пятнадцать минут бешеной гонки и мимо пролетели редкие немецкие, а потом и красноармейские пикеты — раззявленные в беззвучном крике рты, воздетые руки и вытаращенные глаза.

Машинист закручивал регуляторы и тормозил. Поезд встал верстах в трех за Беленихино, среди сжатых полей. С двух сторон к нему неслись всадники и повозки, а бригада и пассажиры еле-еле спозли вниз и почти без сил уселись на насыпь.

— Кто такие? Откуда? — прокричал подлетевший конник с маузером в руке.

— Мы хлеб привезли, — улыбнулся краешком рта Розга.