Так называемое «дело Василевского» — это серьёзная юридическая коллизия, не имевшая аналогов в истории. Подсудимые, изначально являющиеся нефилимами, были полностью лишены своего Дара, а потому, формально, должны были выйти из-под юрисдикции Трибунала и переданы гражданскому суду.

Однако, учитывая статус и прошлые заслуги князя Ф. А. Орлова, а также ходатайства в его адрес со стороны князей А. А. Орлова и Н. Д. Демидова, его дело всё же было рассмотрено Трибуналом, а дальнейшая судьба определена нижеследующим Приговором, завизированным лично императором А. П. Романовым.

Приговор окончателен и обжалованию не подлежит.

Особое примечание к Приговору Императорского Трибунала за №127 от 15 декабря 1903 года.

— Ладно, у меня всего час на сборы. Если что — знаете, где меня искать.

Василевский, кивнув на прощание, вышел из сторожки — своей обычной уверенной, размашистой походкой. Проводив его взглядом, Феликс почувствовал приступ зависти — мучительной, едкой, медленно выжигающей нутро.

Завидовать вроде бы и нечему. Скорее наоборот — Богдан затеял очень опасную игру, и быть сейчас на его месте совсем не хотелось бы. Однако, странным образом, это тоже вызывало раздражение.

Этот выскочка ведь даже моложе его! Кем он был ещё несколько месяцев назад? Деревенщиной, безродным бастардом. А он, Феликс Орлов, уже был самым молодым начальником в истории Уральского Охранного отделения. Да, в его назначении была львиная доля удачи — в результате политического скандала слетела вся верхушка демидовской Охранки и срочно требовался кто-то молодой, не замешанный в многолетних интригах. Но в том, что выбрали именно его, уже была целиком его заслуга.

Феликс никогда не любил ждать, и добивался всего быстрее других. В кадетский корпус принимали с одиннадцати лет, но он поступил туда уже в девять, и закончил в пятнадцать. К восемнадцати годам — он уже выпускник Демидовского военного училища. Потом — неполный год службы в жандармерии, весьма богатый на события и принёсший ему его первый орден — Святого Станислава второй степени. К слову, это был тот случай, когда Дар всё-таки здорово помог — Феликс с воздуха выследил разбежавшихся после теракта преступников, а главу банды захватил лично, обрушившись на него с небес, словно орёл, настигший добычу. Дело было громкое, даже до столичных газет дошло.

В Охранку подающий надежды молодой офицер перевёлся сразу в чине надворного советника и возглавил небольшую агентурную группу. А уже через три года его отдел слыл самым результативным не только в Уральской губернии, но и далеко за её пределами. Хотя, конечно, никто не догадывался о его тайном оружии — сотрудничестве со Стаей…

Но метил Феликс выше. Гораздо, гораздо выше! Никто даже не догадывался, насколько далеко он зашёл в своих мечтаниях. Наверняка думали, что он стремится в Петербург, в окружение императора. Но его, на самом деле, втайне манило нечто другое.

Он жаждал не власти, не титулов, не милости государя. Всё это было лишь шагами на большом пути. Инструментами для достижения куда более значимой цели.

Он мечтал о… настоящем могуществе. О власти. О свободе. Иронично, что это у него и так было с самого рождения — он ведь потомственный нефилим. Но ему было мало этого. И даже собственный Дар казался лишь бесполезной игрушкой. Ну, хорошо — иногда полезной. Когда хочется быстрее добраться из пункта А в пункт Б.

Поэтому он с такой страстью ухватился за подсказки, которые нашёл в старых путевых дневниках отца. Увы, отец в своих записях был не столь подробен и скрупулёзен, как его давний напарник, и к тому же значительная часть их была утеряна. Так что пришлось охотиться за архивом Василевского.

Если бы он тогда знал, какой катастрофой всё обернётся…

Тот день разделил его жизнь на «до» и «после». До сих пор по ночам он иногда просыпается в холодном поту от повторяющегося кошмара. Стремительный вертикальный взлёт, безумный холодный взгляд Василевского и… падение. Бесконечно долгое падение, от которого сердце замирает в груди.

Он тогда потерял сознания, и так до сих пор и не понял, как они вообще остались в живых. Очнулся он уже в движущейся машине, связанный, с мешком на голове.

Но лучше бы он тогда умер.

То, что он лишился Дара, он понял ещё там, на высоте. Василевский, в гневе похожий на исчадие ада, будто бы саму душу вырвал из его груди. Краски померкли, само тело начало казаться каким-то хилым и хрупким, будто из него вынули хребет. И от этого ощущения Феликс не мог избавиться на протяжении многих недель.

Не зря говорят, что нужно уметь ценить то, что имеешь. Ему недостаточно было Дара, данного при рождении, хотелось чего-то гораздо большего. Что ж, теперь он на своей шкуре убедился, каково это — оказаться вовсе без эдры.

Впрочем, это не самый худший расклад. Он ведь остался жив. И из тюремной камеры его вытащили. И даже есть шанс обрести новую силу. Именно за этот шанс — на самом деле, весьма призрачный — Феликс ухватился со всей своей целеустремлённостью. Это быстро стало для него новой навязчивой идеей.

Осознавать свою нынешнюю заурядность было мучительно. Особенно в отряде, который, как назло, состоял почти сплошь из нефилимов. И особенно глядя на Василевского.

Этот байстрюк, сам того не ведая, реализовал мечту Феликса, причём неожиданным способом. Он не делал карьеры, не сколачивал капиталов, не примкнул ни к одному из нефилимских кланов, давно сложившихся в империи. Он вообще не вписывался во всю эту систему, а поднялся над нею, врагов своих попросту ломая через колено. За считанные месяцы он вознёсся из безродного бродяги в человека, с которым был вынужден считаться сам император.

Феликс так до конца и не понял сущность его Дара. Но ясно было одно — он наделял Василевского властью, которая другим и не снилась. Вот оно — настоящее могущество! Не пытаться выиграть в сложной политической игре, которая вот уже столетиями тянется между династиями нефилимов. А получить такую силу, которая позволит наплевать на любые правила!

Но как это сделать? Как Василевский получил свой чудовищный Дар? Явно не от отца — тот ведь был всего лишь целителем. Он что-то скрывает. И эта его девчонка — тоже. Она, оказывается, тоже может вытворять такое, что глаза на лоб лезут.

Зависть к силе Василевского сыграли с Феликсом занятную штуку. Даже ненависть к бывшему противнику постепенно померкла, уступив место скорее… уважению? Даже восхищению. Теперь ему, наоборот, даже хотелось быть поближе к Богдану, стать своим в его команде. Может быть, это позволит ему приблизиться и к разгадке его тайны?

Ради того, чтобы доказать, что он свой, и что ему можно доверять, Феликс даже полез на стену биться со Стылыми. Да, его прикрывали Панкратов и Пак — телохранители, присланные отцом. Но всё равно пришлось тяжко. Феликс всегда неплохо управлялся с оружием. На стрельбищах всегда показывал лучшие результаты на курсе. Да и во время службы в Охранке не чурался лично участвовать и в силовых операциях. Но одно дело — гоняться за заговорщиками, и совсем другое — встречать орду прущих на тебя чудовищных тварей…

Впрочем, справился он неплохо, даже самому удивительно. До сих пор, правда, потрясывает немного, но это легко списать на переохлаждение. Проклятая холодрыга, как же она уже надоела!

Из караульной Феликс вышел последним — ещё долго грел руки над жаровней с огненным эмберитом. Сразу же направился в сторону казарм. Раз уж Путилин одобрил его инициативу с изготовлением модифицированных гранат с жар-камнем, то нужно довести дело до конца. Лишний повод показать свою полезность.

— Подождите! Месье, можно вас… Не поможете донести?

Услышав знакомый голос, Орлов обернулся и разглядел под навесом у южной стены странноватого француза, друга Василевского. Тот тащил волоком здоровенный бесформенный мешок, то и дело обращаясь за помощью к прохожим. Пока безрезультатно.

Чуть поразмыслив, Феликс развернулся и направился к нему.

Ухватился получше за уголок мешка, приподнял и озадаченно крякнул. Тяжеленный, пудов на восемь. Но тащить его волоком по заснеженной брусчатке долго не получится — ткань и так старая, местами протёртая.

— О! Мсье Орлов… Не ожидал, что вы…

— Ну, я могу и мимо пройти, — буркнул Феликс. — Но других желающих помочь что-то не видно.

— Да нет, я совсем не в этом смысле, — окончательно смутился француз. — Наоборот, очень признателен…

Он вдруг остановился и, вытянув ладонь из перчатки, протянул её для рукопожатия. Феликс, с неохотой обнажая только-только отогретую руку, ответил тем же.

— Жак Франсуа Арман де Полиньяк, — представился француз. — В прошлом — студент Томского Горного института, а теперь — член научно-исследовательской группы нашей экспедиции.

— Я помню, — соврал Феликс и с горькой усмешкой добавил: — А я — внязь Феликс Орлов. В прошлом — статский советник, начальник Уральского Охранного Отделения. Ныне осуждённый, вместо каторги отправленный в самоубийственный поход к чёрту на кулички.

— Ну, зачем же вы так? Наша экспедиция — это шанс войти в историю! Вот увидите!

Он снова подхватил мешок. Вдвоем делом пошло гораздо шустрее, хотя оба заметно пыхтели от напряжения. Да и держать ношу было неудобно — ткань мешка быстро выскальзывала из рук, и через каждые десяток-другой шагов приходилось останавливаться, чтобы перехватить её поудобнее.

— И что там у тебя? Трупы Стылых?

— Да. То есть нет. Не целиком, а… некоторые фрагменты. Почему-то целых почти не осталось.

— Потому что эти твари такие живучие, что их приходилось расчленять, чтобы хоть как-то остановить.

— Это… поразительно! Жаль, у меня не было возможности понаблюдать за этим вблизи.

— Поверь, дружище, это было сомнительное удовольствие.

— Вы тоже были на стене? Тоже сражались?

— А что тебя так удивляет?

— Да нет, я совсем не хотел вас обидеть. Просто… О! Давайте возьмем эту… нет, тачанку…

— Тачку. Да, хорошая мысль.

После небольших переговоров они позаимствовали рядом со складом ручную одноколёсную тележку, погрузили на неё свою жутковатую ношу и довольно шустро довезли до казарм. Причём основную работу проделал Орлов — француз в управлении тележкой оказался так неуклюж, что проехался по ногам двоим прохожим, а одну тётку и вовсе чуть не взял на таран.

— Мы уже выделили на первом этаже помещение под лабораторию, — объяснял по дороге Полиньяк. — В бывшей комнате отдыха для офицеров. Туда отдельный вход, и двери хорошо запираются. И большой стол есть, на котором можно препарировать образцы.

— И что там препарировать? — скептично проворчал Феликс. — Просто куски мёрзлого мяса.

Тут он, на самом деле, лукавил. Его самого эти существа странным образом притягивали, почти гипнотизировали, вызывая одновременно отвращение, ужас и иррациональный интерес.

— Вот тут вы не правы! С точки зрения науки Стылые представляют огромный интерес! Гораздо больше, чем любые изменённые животные. Дарина ведь не зря говорит — это совсем другая форма жизни. Разве вам самому не интересно узнать, как они устроены?

— Ну… да, пожалуй. А можно я немного понаблюдаю за вашей работой?

— Да, конечно! Думаю, коллеги будут не против… О, месье Ланге Не поможете нам выгрузить образцы?

Он окликнул худющего долговязого немца — одного из инженеров с «Николая Чудотворца» — который как раз тоже подходил к казарме. Втроем они легко затащили мешок в казарму. Там их уже ждали.

— Сюда, сюда заносите, — засуетилась невысокая миловидная женщина в очках — кажется, это и есть профессор Коржинская. — Положим пока здесь. Для начала нужно будет рассортировать образцы…

— Софья Николаевна, вы не против, если мсье Орлов тоже поприсутствует? Он очень заинтересовался нашими исследованиями…

— Мсье Орлов? — Коржинская вскинула подбородок, окидывая Феликса внимательным взглядом через изящные узкие очки, сдвинутые к самому носу. — Ну, если он настаивает…

— Вовсе не настаиваю, сударыня, — улыбнулся тот с галантным поклоном. — Но был бы очень признателен. И, возможно, смогу чем-то помочь?

— А вы знаете… пожалуй, да. Основную работу будем делать мы с Лилией Николаевной. Но нам не помешают ассистенты. Тем более что иногда тут может понадобиться физическая сила…

— Я полностью к вашим услугам.

— Фрау Коржинская! И, если я не помешаю… — вмешался долговязый немец, тоже оглядывающий комнату с заметным интересом.

— Да-да, Ральф. Как и договаривались — вы тоже можете наблюдать. Тем более что мне понадобится и ваша помощь. Прибор, который я просила, вы принесли?

— Йя, йя, конечно, — он продемонстрировал объемистый кожаный саквояж. — Это самый чувствительный гальванометр, который есть в нашем распоряжении.

— Такой компактный?

— Йя. С позволения сказать — это моя личная разработка, — с заметной гордостью произнёс инженер. — Где я могу расположиться?

— Отведём для вас вон тот конец стола. Провода достаточно длинные?

— Йя. Цвай… два метера.

— Думаю, этого достаточно.

Ланге выставил саквояж на край стола, откинул его крышку, обнажая корпус массивного прибора с какими-то металлическими штырьками, лампочками и длинными проводами, заканчивающимися блестящими золочёными зажимами, похожими на крошечные клешни. Сбросив верхнюю одежду и оставшись в сером мундире без знаков отличия, Ланге склонился над своим детищем, деловито щёлкая какими-то переключателями и временами даже прикладывая к нему ухо.

— Жак, ну а теперь — ваша очередь, — улыбнулась Коржинская. — Не терпится увидеть образцы, которые вы для нас добыли.

— Надеюсь, они чего-то стоят, — вздохнул француз, принимаясь развязывать туго затянутую горловину мешка.

Коржинская пока выдала Феликсу резиновые перчатки и еще один лабораторный фартук — из плотной клеенчатой ткани, закрывающей торс от самой шеи до колен. Сама она была в таком же, как и её помощница — целительница Лебедева, с которой Феликс уже был немного знаком.

Чуть в стороне от остальных держалась Дарина — таинственная и немного мрачноватая шаманка. Стояла она в углу комнаты, скрестив руки на груди и наблюдая за приготовлениями. Помогать явно не рвалась, да и вообще, похоже, происходящее ей не очень-то нравилось.

Феликса же, наоборот, постепенно захватывало любопытство и даже некоторый азарт.

— А неплохо вы тут всё обустроили, — со скрипом натягивая перчатку, огляделся он. — Настоящая лаборатория! И даже микроскоп есть!

— Конечно. Надеюсь, он уже достаточно отогрелся. А то небольшой конденсат образовался на линзах… — Коржинская склонилась над прибором, заглядывая в окуляр.

Длинный обеденный стол, стоящий в центре комнаты, был застелен плотной белой клеёнкой, так что был похож на операционный. Сходства добавляли три подвесных лампы с белыми абажурами, ярко освещающие рабочую поверхность. По краю стола были расставлены стальные хирургические лотки, раскрытые кожаные футляры с наборами скальпелей, пинцетов, зажимов и других инструментов. Один из шкафов у стены был освобождён от книг — они лежали стопками тут же, у стены — и на полки были выставлены герметичные стеклянные банки с толстыми стенками — разных размеров и формы, все пока пустые. Скорее всего, контейнеры для образцов.

Сам Феликс тоже немного изучал медицину — в военном училище был курс по анатомии и по оказанию первой помощи. И даже несчастных лягушек на лабораторных работах препарировать доводилось. Так что происходящее было для него не совсем уж в новинку.

Первым делом они с Жаком вывалили из мешка останки Стылых. Это были очень разрозненные фрагменты — по большей части оторванные конечности и парочка более-менее целых голов. Оказался в мешке и торс, но он тоже выглядел неважно — со сломанными рёбрами, выпотрошенный, как рыба. Все эти жутковатые трофеи они выкладывали на стол более-менее ровными рядами. Каждый был увесистым — гораздо тяжелее, чем можно было подумать.

Коржинская пока к ним не притрагивалась — стояла у стола, держа руки перед собой чуть на весу, как готовящийся к операции хирург. В целом, это хрупкая миловидная женщина удивительным образом преобразилась — будто хищник, почуявший добычу. Её явно не смущали раскладываемые перед ней фрагменты трупов — наоборот, глаза её горели неподдельным интересом. Правда, не скрывала она и некоторого разочарования.

— Мда… Я надеялась, что образцы будут более… целостными. Повреждения такие, будто они погибли от взрывов или артиллерийского огня…

— Нет. Те, кого накрыла наша артиллерия — валяются в поле перед крепостью, — усмехнулся Феликс. — А это всё наш друг собрал уже на стене.

— Oui, с’est ça! Так и есть! — подтвердил Полиньяк. — Я и сам удивился — кто это их так…

Кто, кто… Да твой же приятель Василевский. И тот старый упырь со своими подручными. Они же буквально рвали противников на куски. Жуткое зрелище. Впрочем, со Стылыми иначе и нельзя. Более-менее верный способ остановить их — это снести череп. Все остальные ранения они выдерживают с ужасающей лёгкостью.

Эти существа одновременно пугают и восхищают своей злой, неотвратимой силой. Ни страха, ни боли, ни сомнений… Интересно, они вообще что-нибудь чувствуют? Понимают? Или это просто жуткие человекообразные инструменты, созданные чуждой волей?

К слову, части их тел производили странноватое впечатление. Касаясь их, Феликс не чувствовал отвращения, ожидаемого от контакта с фрагментами трупов. Плоть их была холодной и жёсткой, как резина, под бледной сероватой кожей явственно проступали тугие жгуты мышцы, перемежаемые с чёрными жилами. Кровь была чёрной, жирно поблескивающей, как нефть или машинное мало, и такой же вязкой.

Коржинская вела себя спокойно и деловито, будто систематизировала гербарий, а не ошмётки трупов. А вот Лебедева, целительница, явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она старалась вообще не касаться образцов и взяла на себя функцию секретаря, подробно записывая в пухлый блокнот замечания Коржинской.

— Перед нами явно верхняя права конечность, отрубленная по локоть. Судя по всему, оружие было острым — срез достаточно ровный и чистый. Виден срез самой кости. Цвет кости — необычный. Чёрный, хорошо просматривается пористая структура…

Она поскоблила по кости острым металлическим инструментом. Скрежет был неприятный, от него мурашки побежали вдоль хребта. Полиньяк скривился так, будто у него спицей в зубах начали ковырять.

— Очень твёрдая. И… не вижу признаков губчатого вещества. Похоже, красного костного мозга здесь нет вообще. Кроветворная функция, очевидно, тоже отсутствует.

— Немудрено, — пробомотал Феликс. — Крови-то у них нет. А то, что есть, очень мало похоже на кровь.

— Кстати, попробуем посмотреть получше…

Коржинская собрала со среза немного тёмной вязкой субстанции, заменяющей Стылым кровь, размазала её по прямоугольному предметному стеклу и заправила в микроскоп.

— Так-так… Ну, кровяных телец в обычном понимании тут точно нет. Структура жидкости однородная… Присутствуют длинные волокнистые структуры… Лилия Николаевна, подойдите ближе. Взгляните.

Лебедева — без особой охоты, правда — тоже прильнул к окуляру.

— Да, вы правы, конечно. Ничего общего с обычным составом крови.

— А давайте попробуем взглянуть на срез мышечной ткани…

С этим вышла некоторая заминка. Коржинская, орудуя скальпелем, попыталась сделать надрез на конечности. Но вышло у неё это с большим трудом. Еще сложнее было отрезать тонкий слой плоти, который можно было бы разместить на предметном стекле.

— Хм… Запишите — кожные покровы очень устойчивы к физическому воздействию. Толщина кожи при этом не больше обычного… Признаков жировой прослойки под кожей не наблюдается. Мышечные ткани плотнее обычного. Хотя, возможно, это объясняется сильным охлаждением…

— Думаю, этот фактор можно исключить, — вмешался Феликс. — Их плоть всегда такая. Многие из них на морозе находились почти голышом.

— Возможно, им, как холоднокровным животным, вообще не требуется поддержание температурного гомеостаза? Жак, замерь, пожалуйста, температуру у нескольких образцов, запиши в отдельную таблицу.

— Хорошо, Софья Николаевна.

Коржинская снова надолго склонилась над микроскопом. Жак только и успевал записывать её рассеянные фразы.

— Прослеживается чёткая клеточная структура, характерная для мышечной ткани… Однако строение самих клеток необычное… Будто бы поверх формируются дополнительные структуры, более жёсткие и плотные… Скорее ближе к древесине, чем к мышечной ткани!

— Они и на ощупь как деревянные, — проворчал Жак. — И тяжелые…

— Это тоже из-за высокой плотности тканей. Кстати, это обеспечивает им и такую прочность. Но при этом кровеносная система выглядит необычно. Я почти не вижу мелких сосудов… Да и вообще, это скорее похоже на межклеточную жидкость… Удивительно. Видно, что в основе — человеческий организм, но все ткани целенаправленно изменены…

Феликс, рассеянно слушая комментарии Коржинской, приглядывался к образцу, который лежал ближе всего к нему.

Это был обезглавленный торс, левая рука была отрублена по локоть, правая — похоже, вырвана из плеча с корнем, ниже грудной клетки висят какие-то совсем уж невнятные лохмотья, в которых можно было различить тёмный хребет. От этого жуткого обрубка этого заметно веет холодом, влага, конденсирующаяся из воздуха, оседает на нём крошечными кристалликами инея.

На обнажённой груди темнеет несколько отметин от пуль — небольших, явно пистолетных, а не от винтовки. Причем засели они неглубоко — в одном из отверстий даже можно разглядеть саму пулю, влажно поблескивающую на свету.

Он наклонился чуть ниже, прищурился. Края одного пулевого отверстия — того, что чуть сбоку, между рёбер, явно шевелились — медленно, будто вздувающийся пузырь на тесте. Ещё немного — и пуля, словно стальная личинка, медленно выскользнула наружу, брякнувшись на стол с таким отчётливым звуком, что на него даже Коржинская отвлеклась, подняв взгляд от микроскопа.

— Феликс Аристархович, лучше не трогать ничего без крайней необходимости, — учительским тоном произнесла она.

— Да я его не касался! Оно… само.

Коржинская окинула его таким взглядом, что Феликс почувствовал себя нашкодившим мальчишкой.

— Да я серьёзно! Пулю будто что-то выдавило изнутри. Посмотрите сами! Вон, ещё одна наружу лезет.

И Коржинская, и Полиньяк с интересом подошли ближе, приглядываясь к пулевым отверстиям. Только Лебедева держалась поодаль от стола с каким-то странным, почти испуганным выражением лица. Дарина же и вовсе наблюдала за исследователями из угла комнаты, так и не проронив ни слова.

— Хм! Очень интересно… Похоже на какое-то посмертное конвульсивное сокращение тканей. Что скажете, Лилия Николаевна?

— Нет. Не похоже, — резковато ответила та, заметно содрогнувшись.

— Что с вами?

— Извините, я просто… Мне немного не по себе.

— Вы что-то заметили? — встрепенулась Коржинская. В голосе её сквозил скорее профессиональный азарт, чем сочувствие. — Не стесняйтесь! Ваши комментарии, как целителя, тоже будут очень полезны.

— Я… Это сложно будет объяснить в общепринятых терминах. Всё на уровне ощущений, связанных с моим Даром.

— Ничего страшного. Сейчас важно собрать как можно больше наблюдений. Рассказывайте, рассказывайте!

— Вам нехорошо, сударыня? Может, подать вам воды? — вмешался Феликс, и Лебедева, взглянув на него, благодарно кивнула.

Графин с водой стояли поодаль от стола, на небольшом журнальном столике. Феликс налил полный стакан и поднёс целительнице. Там отпила большой глоток, и зубы её отчётливо стучали о край стакана.

— Да что с вами, голубушка? — наконец, опомнилась и сама Коржинская. — Может, прервёмся?

— Нет-нет, я в порядке. Просто… Понимаете, я ведь могут видеть прямо сквозь кожу. Распознавать повреждения тканей, внутренние кровотечения, очаги боли. Это часть моего Дара. И сейчас, когда я смотрю на все эти… части… Они не выглядят мёртвыми.

— Да, мы уже понимаем, что Стылые — это не мертвецы. Госпожа… Дарина, — Коржинская бросила взгляд на шаманку. — Уже объяснила, что такой взгляд на этих существ в корне ошибочен…

— Я сейчас не об этом. Это всё… — Лебедева окинула взглядом стол с разложенными на нём фрагментами, и в глазах её промелькнуло едва сдерживаемое смятение. — Это всё… будто живое! Даже сейчас!

— Ну, это вряд ли, — улыбнулся Полиньяк, поднимая со стола оторванную по локоть руку Стылого, из которой как раз вырезали образец ткани. — Этот, например, уже точно не оживёт.

Пальцы на оторванной руке — узловатые, длинные, заканчивающиеся чёрными ногтями — вдруг дёрнулись, почти сжимаясь в кулак. Француз вскрикнул от ужаса и отбросил её обратно на стол. Рука продолжала двигаться, то сжимая, то разжимая пальцы.

— Посмертные… судороги? — дрогнувшим голосом переспросил Полиньяк, наблюдая за этим округлившимися глазами.

— Возможно, — не очень-то уверенно ответила Коржинская.

— Я вас предупреждала! — произнесла шаманка, наконец, подходя к столу. — Всё это лучше уничтожить. И чем скорее, тем лучше.

— Ваше мнение на этот счёт мне известно, — сухо ответила биолог. — Однако мы не собираемся отказываться от исследований из-за каких-то дремучих предрассудков.

Повисла долгая неловкая пауза. Полиньяк с заметной опаской переводил взгляд с шаманки на Коржинскую. Но Дарина промолчала, ограничившись лишь мрачным испепеляющим взглядом, на который профессор не обратила никакого внимания.

— Господин Ланге, вы уже подготовили прибор? Давайте попробуем измерить электрическую проводимость тканей. Под микроскопом я заметила какую-то пульсацию…

— Кстати, да! — воскликнул Полиньяк. — Оно дёргается! Видите?

Оторванная рука, которую он отбросил обратно на стол, уже не шевелилась. Но, если приглядеться, можно было заметить, что кончики пальцев у неё едва заметно подёргиваются — ритмично, будто отмеряя такт.

— А у этого вон веко немного дрожит, — заметил Орлов, указывая на голову другого Стылого, лежащую на боку и уставившуюся в пустоту покрытыми ледяной плёнкой глазами. — Может, они просто оттаивать начали в тепле, и их немного… корёжит?

— Нет, слишком мало времени прошло, — задумчиво покачала головой Коржинская. — К тому же, почти во всех образцах сохранились эти кристаллы ледяного эмберита… Кстати, возможно, они как раз служат для обеспечения температурного баланса?

— Не только, — вдруг возразила Лебедева. — От них… словно что-то растекается. Какая-то… энергия. Мне сложно объяснить. Обычно я так вижу сигналы, распространяемые по нервам.

— Хм… Интересно. Ну, что там у вас, Ральф?

Немец тем временем разместил зажимы на одном из фрагментов и озадаченно наблюдал за показателями прибора.

— Определённо есть электрическая активность! Причём очень… стабильная. Пульсация постоянной частоты. Один цикл — чуть больше цвай секунда… Да! Частота — ноль целых, четыре десятых цикла. Давайте попробуем другой образец.

Жак и Феликс помогли ему поочерёдно подключать разные фрагменты трупов Стылых к прибору, и везде получалось одно и то же значение. Инженера это привело в настоящий исследовательский восторг. Особенно когда он сделал следующее открытие.

— Подождите-ка… Надо проверить. Давайте подключим сразу два фрагмента. Нет, можно даже три… Вот так. Жак, битте, помести зажим вон там… Да, вот так…

Он замер, глядя на показания прибора.

— Всё так же? Ноль четыре цикла в секунду? — уточнил Полиньяк. — Частота у всех одинаковая?

— Эм… да, — рассеянно кивнул Ланге. — Но… не одинаковый. Один и тот же! Они пульсируют одновременно! Один такт! Как будто одно сердце.

— Подождите-ка, — нахмурился Феликс. — Но эти фрагменты трупов точно от разных Стылых.

— Вот именно! — воскликнул немец. — Это и удивительно. Они будто бы получают какой-то сигнал. Снаружи.

— Резонатор, — напомнила Дарина. — Они всё ещё слышат его. Даже разорванные на куски.

— Резонатор… Да, можно сказать и так. Какой-то… передатчик. А это всё — словно живые антенны. Как у радио.

— То есть, вы хотите сказать, что они… и правда всё ещё живые? — прошептал Жак.

— Они всё ещё реагируют на сигнал, — поправил его Ланге. — Это я хочу сказать. Не больше, не меньше.

— Ладно, пожалуй, на этом пока прервёмся, — сдирая одну за другой резиновые перчатки, выдохнула Коржинская и вытерла испарину со лба. Кажется, её тоже наконец проняло.

— Что-то мне уже тоже нехорошо, — сказал она, опираясь обеими руками на край стола. — Но сначала — давайте соберём образцы и разложим по контейнерам. Дальше уже будем изучать каждый по порядку. Вы поможете?

— Конечно, конечно, — с готовностью отозвался немец.

Феликс вместе с остальными помог рассортировать фрагменты. Сложнее всего было с самыми крупными частями — в банки они, конечно, не влезали, и потому их поместили в закрытые оцинкованные ящики. Затем ещё предстояло составить подробную опись и сделать таблички с названиями, но это Орлов уже предоставил учёным.

Из лаборатории он вышел в такой глубокой задумчивости, что даже поначалу не обращал внимания на мороз — даже куртку не застегнул толком. Опомнился, только когда горло стиснуло невидимым обручем, и от холодного воздуха стало больно глотать.

Плотнее завязав шарф, он догнал неспешно шагающего в сторону ковчегов инженера, который, кажется, тоже был под впечатлением от увиденного и что-то бормотал себе под нос.

— Герр Ланге! Можно вас на секунду?

— Йя, конечно, ваше сиятельство!

— О, не называйте меня так. Все эти политесы здесь выглядят крайне неуместно.

— Пожалуй.

— Однако… — подойдя вплотную, он продолжил, понизив голос. — Я надеюсь, вы, как и остальные люди, нанятые моим отцом, не забываете, кому обязаны возможностью находиться здесь. И гонорар ваш, я думаю, был весьма значительным?

Инженер смутился, оглядываясь по сторонам.

— Конечно, герр Орлов. Аристарх Алексеевич очень выручил меня и всю мою семью. У нас был огромный долг, и я…

— Подробности меня не интересуют. Я лишь хотел убедиться в вашей лояльности ко мне.

— О… йя, конечно, конечно, герр Орлов. Я к вашим услугам. Чем я могу помочь?

— Насчёт этой вашей гипотезы про единый сигнал, который управляет Стылыми… Я сам интересуюсь разными техническими новинками, и про радио тоже слышал. И, насколько я понимаю, если есть какой-то единый сигнал — то мы можем отследить и его источник?

— Мы не знаем природу этого сигнала, — Ланге задумчиво потёр свой худой подбородок, заросший недельной щетиной. — Может, его можно поймать нашими приборами. А может, нет.

— А вы попробуйте. В этом и состоит моя просьа. И попробуйте выяснить, откуда идёт сигнал.

— О, тут точно есть некоторый… сложность. Если Стылые — это просто приёмники, антенны… То мы не сможем понять, откуда сигнал.

— Может, всё же есть какой-то способ?

Немец задумался, чуть пританцовывая на месте от холода.

— Еслиразнести фрагменты-приёмники на некоторое расстояние… Мы могли бы зафиксировать задержку в прохождении сигнала, сравнить… Нет! Для этого нужны более тонкие приборы, чем у нас есть. И неизвестно, сколько ещё эти фрагменты будут реагировать на сигнал. Может, уже через пару часов связь пропадёт.

— Хреново… Ну, а если ещё подумать? Должен же быть ещё какой-то способ!

— Вот если бы у нас был не просто приёмник, а… тот, кто отвечает на сигнал…

— Живая особь!

— Эм… Да, пожалуй. Имея живой экземпляр, мы бы смогли изучить подробнее механизм его связи с Резонатором. Кстати, занятный термин…

— Что в нём такого? Неподходящий?

— Нет, как раз вполне. Но очень… техничный. Когда я слышал легенды о Стылых, то ожидал, что они опираются на магию, а не на… что-то подобное.

— Не вы один, герр Ланге, — усмехнулся Феликс. — Ну, а по поводу живой особи — хорошая идея. Я посмотрю, что можно сделать.

— Оу, я совсем не это имел в виду! — испугался инженер. — Это слишком рискованно! Боюсь, герр Путилин не одобрит…

— Путилину вообще обо всём этом знать не обязательно. Пока что. Я хочу предъявить ему уже готовые результаты.

— Но…

— Вы же помните, с чего я начал? Мне нужна от вас услуга. И молчание.

— Хорошо, герр Орлов, — Ланге вздохнул и сгорбился, будто на его худые плечи вдруг обрушилась невидимая ноша. — Я понимаю. Сделаю, как попросите. Но должен предупредить. Если получится — это будет грандиозный успех. Но если что-то пойдёт не так… Вы, как говорят русские, ступаете на очень тонкий лёд

— Ничего, — ободряюще хлопнул его по плечу Феликс. — Мне не привыкать.