Чулымские язычники не строят ни храмов, ни идольских капищ, подобных которым любой этнограф привык встречать у других сибирских племён. Главной святыней им служит некое урочище, скрытое в глухой тайге и называемое Ин-Хазыр или же Хазыр-Ин — в приблизительном переводе «Мать-Берёза». По местным поверьям, там растёт берёза столь старая, что корни её пронизывают всю чулымскую землю, и каждое дерево тайги приходится ей потомком. Кроме того, древо это находится на границе верхнего и нижнего миров, или даже принадлежит обоим сразу.

Примечательно, что у племён обских угров и казымских хантов берёза тоже занимает важное место. В их преданиях упоминается некая семиствольная берёза, которая является вратами в иной мир и ассоциируется с языческой богиней Калтащ. В других источниках указывается берёза с золотыми листьями — как символ жизни и изобилия. Однако достоверных сведений о том, как эти мифы пересекаются с культом Ин-Хазыр, пока нет. И прежде всего из-за того, что доступ к священному месту чулымцев пока не удавалось получить ни одному исследователю. Культ этот весьма закрытый, а к чужакам и вовсе откровенно враждебный. Я сам провёл в Пышкиных юртах больше двух месяцев, пытаясь найти проводника, но безуспешно.

Впрочем, возможно, что никакого урочища и культа Ин-Хазыр вовсе не существует, и всё это не более чем байки, дошедшие со стародавних времён. Я и сам склоняюсь к этой версии. Всё же чулымцы — народ уже достаточно приобщившийся к цивилизации, активно сотрудничает с русскими. Многие представители этого племени даже принимают православную веру.

Из монографии профессора Императорского Томского Университета А. В. Радлевского «Очерки быта и верований инородцев Западной Сибири», 1878 г.

— Близко, — сказал Шестипалый, оборачиваясь на нас. — Дальше — все тихо-тихо иди. На Улыс смотри. Куда Улыс шагай — туда все шагай. Тамыр-чи уже знают, что мы здесь.

— Да ты уж только сам не заблудись, — проворчал шёпотом Кречет, с опаской оглядывая дерево, мимо которого мы проходили.

На нижних ветвях его бахромой свисали странные конструкции, напоминающие гирлянды. Только вместо лампочек и праздничных фигурок — черепа мелких животных, кусочки коры с вырезанными на них символами, грубоватые фигурки, сплетенные из тонких кожаных полосок. Они покачивались на ветру с тихим перестуком и выглядели хоть и грубовато, но даже по своему симпатично.

Пока не приглядишься, что вперемешку с ними висят и несколько обнаженных человеческих трупов, подвешенные за ноги. Или, точнее сказать, мумий — кожа у всех ссохшаяся, морщинистая, как на печеных яблоках, и покрыта не то узорами, не то надписями из угловатых символов.

Это, видно, те, кто шагал не туда, куда надо.

— Тамыр-чи, говоришь? Кто это? — переспросил я, тоже невольно понизив голос. Но Шестипалый не ответил — не то не услышал, не то просто сделал вид.

— Люди корней, — ответила за него Карагай. — Шаманы.

— Ты сама-то здесь бывала? Видела эту их Мать-Берёзу?

Она покачала головой.

— Говорят, к Ин-Хазыр ведут три тропы. И пройти по ним можно, только если сами тамыр-чи позволят. Но мы уже правда близко, я чую.

То, что мы уже недалеко от цели, было понятно и без всяких подсказок. Взобравшись по склону очередного холма, мы приближались к краю большой округлой впадины, напоминающей не то вершину вулкана, не то след от огромного метеорита. И уже на подходах к этому месту тайга начала меняться. Всё больше попадалось мёртвых деревьев — поваленных или ещё стоящих, но с тёмной, будто обугленной корой. Пространство же между ними почти сплошь было заполнено высоким, выше человеческого роста, колючим кустарником или кучами бурелома. Находить проходы между этими естественными баррикадами становилось всё сложнее — это уже был какой-то лабиринт.

Немного облегчало движение по нему только то, что снега здесь было не так уж много. Причем он, похоже, подтаивал, подогреваемый снизу. На некоторых участках встречались камни, тёплые на ощупь, на морозе над ними даже вился заметный пар. Что это? Какие-то геотермальные источники? Вулканическая активность? Вряд ли. Я, конечно, не геолог, но вроде бы в этих местах не должно быть ни того, ни другого.

Меня так и подмывало преодолеть этот участок по воздуху, но в итоге поднимался я всего пару раз — чтобы поставить на верхушку какого-нибудь дерева очередное Око. И результаты беглой разведки настолько настораживали, что не хотелось лишний раз высовываться.

Мы подобрались к этой низине с западной стороны, и здесь было относительно тихо. Но вот на юге, со стороны Чулыма, тайга просто кишела Стылыми. На нашу удачу, среди них не было кого-нибудь вроде Псаря, так что войхулы по окрестностям не шастали. Но сам отряд был огромный — на несколько сотен особей. Возможно, даже больше, чем тот, что возле острога. Разве что крупных тварей я не разглядел — только человекообразных.

Удалось увидеть и Резонатор. Собственно, его я сначала и засёк, а уже потом — копошащуюся, как муравьи, толпу Стылых. С высоты даже можно было разглядеть узкую просеку, пересекающую тайгу, как свежий надрез. Тянулась она, похоже, от самой реки. Стылые действовали обстоятельно — валили мешающиеся деревья, вырубали кусты, корчевали пни, разравнивали землю, чтобы потом можно было протащить волоком эту глыбину размером с железнодорожный вагон. Даже не верилось, что они проделали весь этот путь так быстро — от реки тут километров двадцать, не меньше. А весит эта хреновина… Даже сложно предположить. Наверное, десятки тонн.

Но на подъёме к кратеру, в котором располагается Ин-Хазыр, Стылые явно застопорились. И дело не только в очевидных препятствиях вроде куч бурелома. Они будто упёрлись в какую-то невидимую стену. К которой сейчас понемногу подходили и мы, хоть и с другого края.

Воздух вокруг, казалось, звенел от избытка эдры. Некоторая часть её текла внутри стволов вроде бы мёртвых деревьев, но в основном она висела прямо в воздухе, тянулась от ветвей полупрозрачными тенётами, ясно различимыми в магическом спектре. Это была не свободная эдра. О том, чтобы поглощать её, не могло быть и речи. Даже касаться её было неприятно, почти больно.

Ощущения были похожи на синь-камень, но природа воздействия была явно другой. Больше похоже на Морок — я то и дело слышал какие-то посторонние голоса, шорохи и не мог отделаться от ощущения пристального взгляда, следящего за каждым моим движением. При этом, когда я сам переключался на Аспект Морока, ничего не менялось. Так что не всё так просто, халявного иммунитета не получишь.

На самой кромке кратера чащоба выглядела совсем уж непроходимой — деревья здесь были уже невысокие, корявые, разлапистые, но росли так часто, что ветви их переплетались между собой, образуя сплошную стену. Шестипалый по-прежнему каким-то чудом отыскивал проходы между ними — узкие и совсем неочевидные.

Нам ещё пару раз попались деревья-виселицы. Ещё чаще мы натыкались на деревянные шесты, вбитые в землю и увенчанные оленьими черепами. Ниже болтались всё те же костяные гирлянды и куски коры с намалеванными символами. Все эти знаки так и кричали «Назад!», «Сюда нельзя!».

А ещё к ним всё настойчивее примешивались визуальные и слуховые галлюцинации. Чаще всего — скрип и шёпот на незнакомом языке.

Меня вроде бы сложно назвать впечатлительным, но это уже начало изрядно напрягать. И судя по тому, как двигались Кречет и Карагай — то и дело озираясь и хватаясь за оружие — мерещилось всякое не только мне.

Впрочем, Кречет, как оказалось, беспокоился по вполне конкретной причине.

— Кто-то идёт! — предупредил он. Присел на корточки, прижав одну ладонь к земле и будто к чему-то прислушиваясь.

— Шаманы? — спросил я.

— Вряд ли. Это позади нас. Большая группа… Человек двадцать, а то и больше. Похоже, Стылые на хвосте!

Я невольно выругался и попробовал взглянуть на окрестности через недавно расставленные Очи. Но сверху эти заросли выглядели сплошным ковром, я даже нас самих не сумел отыскать взглядом. Зато через Око ещё больше бросалась в глаза пелена эдры, сгущающаяся на границе впадины. Если на склонах холма она напоминала скорее клочья тумана, то на кромке превращалась уже в плотный барьер метров в пять высотой, не меньше. Он ещё и загибался в сторону центра впадины. Может даже образовывал сплошной купол.

— Надо поторопиться, — мотнув головой, выдохнул я.

Но в этих дебрях особо не разгонишься. Даже Шестипалый двигался осторожно, словно по тонкому льду. А вскоре и вовсе застыл, предупреждающе подняв руку. Мы подтянулись ближе к нему, выглядывая из зарослей.

Впереди довольно обширный открытый участок — шагов на пятьдесят — упирающийся в узкую расщелину между двумя скалами высотой с двухэтажный дом. Похоже на врата. На тёмных камнях белеют всё те же охранные руны, а на подступах к ним из земли торчат два толстых резных столба с черепами на верхушках. В магическом спектре они полыхают, как два бьющих из земли факела горящего газа. И между ними, будто натянутое полотнище — всё тот же невидимый для обычных глаз барьер из эдры.

Дальше, за этим проходом — явно спуск в ложбину, в которой, как в огромной чаше, вдавленной в верхушку холма, располагается Ин-Хазыр. По моим беглым прикидкам, место не очень обширное — может, пару сотен метров в поперечнике.

— Туда, — шепнул наш проводник, указывая вперёд обрубками пальцев. — Медленно ходи. Не прячься. Ружьё в руки не бери. Тамыр-чи сами придут.

— А ты что же, не с нами? — спросил Кречет.

Шестипалый испуганно замотал головой.

— Нельзя! Тамыр-чи Улыса прогоняй. Улыс туда ходи — мертвый будет.

— Ты с нами, — я сжал его худое плечо и даже чуток тряхнул, заставляя взглянуть на себя. — Понял? Никто тебя не тронет. К тому же слышал, что Кречет говорит? За нами погоня!

Старик обернулся было назад, но тут же снова замотал головой. От страха его раскосые глаза округлились так, что я разглядел красные сеточки капилляров на глазных яблоках.

— Они уже близко! — предупредил Кречет. Это было излишне — я уже и сам слышал треск кустов позади нас.

— Вперёд!

Шестипалый пытался протестовать, но я крепко схватил старика за локоть и поволок силой. Это было не сложно — он, кажется, и не весил ничего. Небось, одна кожа да кости.

Карагай двигалась чуть позади нас, постоянно оглядываясь. Потянулась было за копьём, висящим на лямке за спиной рядом с луком, но Шестипалый прикрикнул на неё.

— Оружие нельзя! Тамыр-чи не пустят!

До столбов, обозначающих окончательную границу запретного места, было рукой подать. Снега здесь было немного, едва ли по щиколотку, а ещё было много проталин, на которых земля и вовсе была тёплой, явно плюсовой температуры. Но эти полсотни шагов, кажется, давались мне тяжелее, чем весь путь сюда.

Давление нарастало с каждым шагом — я будто погружался в болото, вяз в нём всё сильнее. Колени подгибались, мышцы во всём теле противно дрожали, как в лихорадке. Даже боевая форма не особенно-то помогла. В чём-то даже стало хуже — из-за обострившихся чувств влияние барьера стало восприниматься ещё ярче. Зубы заныли от непонятной вибрации, запахло чем-то жжёным. Шёпоты, доносящиеся со всех сторон, стали громче, слились уже в сплошной гул — будто в зарослях скрывалась целая толпа, теперь уже вопящая на нас в полный голос.

Всё это не просто мерещилось нам — воздействие было вполне реальным. Даже мех на одежде наэлектризовался и распушился так, что все мы немного увеличились в размерах. Малахай Кречета и вовсе потрескивал, постреливая мелкими искорками.

— Они уже близко! — напряженным тоном процедила Карагай и снова потянулась за оружием.

Я оглянулся и увидел, как позади нас продираются через колючие кусты несколько Стылых. Как обычно, действовали они совершенно молча, как автоматы. Но увидев нас, заметно ускорились — как хищники, почуявшие, что добыча совсем близко. За ними, судя по хрусту веток и снега, спешило подкрепление.

— Быстрее!

Шестипалый продолжал упираться, и я сгрёб его в охапку, приподнял над землёй. Мы уже были в нескольких шагах от барьера, и старик, вытаращив глаза, вдруг завизжал — тонко, отчаянно, как заяц, попавший в силок. Я на всякий случай окутался щитом из эдры — таким плотным, что воздух вокруг задрожал. Сделал последний рывок, буквально прыгая в мерцающее между столбами марево — словно пытался вышибить собственным телом стеклянную витрину.

Тьма, головокружение, вспышка боли, несколько мучительных мгновений дезориентации и даже свободного падения. К счастью, всё оказалось лишь мороком — я быстро очухался и обнаружил себя лежащим на животе на рыхлом, колючем, как стеклянная крошка, снегу.

Гул в голове, да и все прочие навязчивые шумы оборвались, будто за нами захлопнули звуконепроницаемую дверь. Тишина была такой неестественной, что пугала. Я невольно кашлянул — просто чтобы убедиться, что не оглох. Оглянулся, наконец.

Остальные, похоже, чувствовали себя не лучше. Карагай поднялась на ноги первой, но лицо её искажала гримаса не то боли, не то отвращения. Кречет витиевато матерился, Шестипалый и вовсе замер, как перевёрнутый жук, а потом, вытаращив глаза, начал себя ощупывать — будто не верил, что остался цел и невредим.

Стылые позади нас остановились, не доходя нескольких шагов до барьера. Замерли будто в нерешительности. Некоторое время мы просто глядели друг на друга через эту призрачную завесу.

И всё-таки, что ни говори, не зря их считают ожившими мертвецами. Дарина, конечно, может прочитать очередную лекцию о том, что всё сложнее, и это другая форма жизни, со своими особенностями. Но сейчас, глядя вблизи на эти серые неподвижные лица, спутанные волосы, припорошенные снегом, тёмные глаза, я не мог отделаться от мысли, что передо мной не люди. Скорее куклы. Автоматы, управляемые чуждой, злой волей.

Невольно зацепился взглядом за главаря — рослого светловолосого детину в оборванной солдатской шинели с поднятым воротником. Он до одури напоминал меня самого — может, как раз из-за шинели, я ведь сам в похожей щеголял первое время, когда прибыл в Томск.

— Чего они ждут? — почему-то шёпотом спросил Кречет.

Словно только и дожидаясь этого вопроса, светловолосый отделился от группы и ринулся вперёд, сквозь барьер. Я невольно поморщился, словно в ожидании удара. Почему-то казалось, что Стылого сейчас шарахнет чем-нибудь, отбросит, испепелит…

Но вышло по-другому. Земля под ногами твари вдруг беззвучно просела. Я сначала даже подумал, что это проделки Кречета, но потом снизу взметнулись древесные корни — тёмные, гибкие, как щупальца, и влажно блестящие, словно вылезли не из промёрзшей земли, а из чёрной болотной жижи. Они быстро оплели Стылому ноги, поползли выше, обвивая грудь, плечи — быстро, всего за несколько биений сердца.

Тот даже не пытался вырваться или отступить — просто упрямо пёр вперёд, на нас, словно надеясь оборвать эти путы. Но корни быстро затягивали его вниз, в разверзшуюся щель в земле. Ещё немного — и на поверхности осталась лишь серая рука по локоть, беспорядочно загребающая воздух скрюченными пальцами. Но и она вскоре исчезла — её обволок тонкий гибкий корень, обвил змейкой по спирали и настойчиво утянул вниз. Земля сомкнулась, но ещё какое-то время ходила ходуном.

И всё. Ни следа, ни звука. Остальные Стылые торчали всё это время позади, даже не пытаясь помочь собрату. Хотя, пожалуй, это было рационально. Заросли вдоль всего барьера тоже пришли в движение — сами ветви деревьев шевелились в воздухе, как водоросли, потревоженные течением.

В тягостной, обволакивающей тишине лишь протяжно присвистнул Кречет — на большее даже его не хватило.

Стылые постояли у черты ещё немного, а потом вдруг все разом, как стая рыб, развернулись и снова скрылись в кустах. Даже не побежали — просто ушли, спокойно и буднично, как с рабочей смены.

В сердечнике вдруг обеспокоенно заворочалась Албыс. Она вообще всю дорогу сюда сидела, съёжившись, словно напуганный кот, и наружу не показывалась. Но в сознании всплыл её голос.

«Осторожнее, Пересмешник!».

Я уже и сам почуял неладное, а Кречет рядом и вовсе встрепенулся так, словно ему подзатыльник отвесили.

— Это ещё что за громадина? Мамонт, что ли? Как он подкрасться-то смог?

Ну, с размерами-то он угадал. Даже, пожалуй, преуменьшил. Но в остальном — полный промах.

По другую сторону прохода между скалами продолжались такие же густые заросли — сплошная стена из древесных стволов и переплетенных между собой ветвей. И никто оттуда не приближался — просто само это нагромождение зашевелилось, часть его отделилась от основного массива. Кряжистая горбатая фигура, сплетенная из кривых древесных стволов, отдалённо напоминала человеческую — двуногая, со свисающими почти до земли ручищами — шагнула вперёд. Высотой чудовище было метра четыре, а за счет длинных наростов на горбе, похожих не то на рога, не то на высохшие деревца, казалось ещё выше. Голова располагалась ниже уровня плеч — будто росла откуда-то из груди. Впрочем, голова тоже условная — вытянутая, с длинными наростами мха, напоминающими бороду, со светящимися глазищами размером с суповую чашку.

Подобных созданий называют по-разному. Боровик. Леший. Яг-Морт. Одного такого мне удалось завалить возле Самуси. Думаю, справлюсь и в этот раз, если понадобится.

Но, ей-богу, лучше бы обойтись без этого!

Я вздрогнул, вдруг заметив рядом с великаном, у самых его ног, несколько человеческих фигур. Этих-то мы как не заметили?

Шаманы. Одежда более-менее привычная для этих мест — длинные меховые кухлянки, толстые штаны, высокие, до самых колен, унты. Но украшенные поверх меха сложными ожерельями из костяных и деревянных пластин, даже на капюшонах нашиты венки из переплетённых веток. Особенно выделяется среди остальных старик в одеждах из серо-белого меха — высокий, худой, опирающийся на кривой посох из белой, как кость, древесины. Посох, кажется, сделали из первой попавшейся коряги, которой даже не пытались придать какую-то форму, но внешнее впечатление было обманчиво — магическим зрением я сразу разглядел спрятанный внутри мощный конструкт из эдры. Сам старик был слепым — глаза его застилали такие плотные бельма, что вряд ли он что-то сквозь них видел. Впрочем, двигался он при этом удивительно уверенно.

— Мы пришли с миром! — первым опомнился Кречет и выступил чуть вперёд, поднимая руки перед собой.

Главный шаман не удостоил его даже взглядом. Зато остальные загалдели, грозно потрясая кулаками и указывая на Шестипалого. Смысл фраз был мне непонятен, но общее настроение считывалось однозначно. Кажется, если бы не наше присутствие — вся эта группа набросилась бы на несчастного пьянчугу и отдубасила посохами.

Улыс, прячась за меня, робко ответил — тоже на чулымском, но вызвал лишь новый шквал возмущения. Я, подняв руки перед собой, шагнул вперёд и попробовал разрядить обстановку.

— Почтенные! Мы приносим извинения, что нарушили границы вашей священной земли. Но у нас не было выбора.

Чулымцы притихли немного, но продолжали смотреть враждебно.

— Что же касается этого человека… — продолжил я. — То он наш проводник, и находится под нашей защитой.

Снова взрыв гневных возгласов. Особенно раздражён был старик с длинными вислыми усами, стоящий справа от главаря. Он даже вперёд вырвался, сжимая кулаки, а ругательства чередовал с плевками в нашу сторону. Не очень-то подобающее поведение для, так сказать, служителя священного культа.

Спокойно вёл себя лишь шаман в светлом, стоящий посередине. И когда он поднял свободную руку, разом затихли и остальные. Повисла почти полная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием ветвей и странноватым не то хрипом, не то гулом, исходящим от боровика, стоящего за спинами шаманов.

Заговорил старик по-русски, причём очень чисто, без малейшего акцента. Голос тоже оказался неожиданно сильным, глубоким.

— Два русских батыра. Дочь Ветра. И презренный куулган. Какие силы свели вас вместе?

— Опасность, — ответил я, невольно перенимая его манеру. — Большое зло пришло с востока. Стылые. Они осадили Тегульдетский острог. Да и к вам подобрались, как я вижу. Я — князь Василевский. И мы прибыли сюда, чтобы избавиться от этой напасти. Мы хотим помочь.

— Я — Ак-Тамыр, Белый корень. Говорящий с Матерью-Берёзой. И мы, тамыр-чи, никого не звали на помощь. Стылые не прорвутся в Ин-Хазыр. Мать не пропустит их…

— А если они прорвутся силой? — добавил я и тут же осёкся, потому что понял, что перебил старика.

Тот помолчал, глядя куда-то сквозь меня своими слепыми глазами. Остальные тоже притихли, поглядывая на главного.

— Пришло большое зло, — наконец, кивнул он. — В этом ты прав, батыр Василевский. И все мы должны встать, как один, чтобы остановить его. Матерь укроет вас под своей кроной, раз уж вы пришли за её защитой.

Я открыл было рот, чтобы возразить, что мы не за защитой пришли, а скорее наоборот — помочь им отбиться. Но на этот раз вовремя захлопнул варежку. Ещё и Карагай незаметно, но крепко взяла меня за локоть, явно пытаясь предостеречь. Я обернулся к ней и коротко кивнул.

— Но прежде… — продолжил старик. — Вы все должны предстать перед Матерью. Она и решит вашу судьбу. Сдайте оружие. И следуйте за нами.

Мы переглянулись, и Карагай тихо, сквозь зубы, проговорила:

— Лучше повиноваться. Они не будут вас слушать, пока Мать вас не признает.

Словно подавая пример, она разоружилась первой — сняла с плеча лук, колчан, короткое копьё, выложила прямо на снег ножи. Тамыр-чи поглядывали на неё, как мне показалось, без враждебности, даже с некоторым уважением. Один из шаманов, заворачивая оружие в лоскут кожи, даже что-то сказал ей по-чулымски, и та в ответ кивнула.

Кречет, ворча себе под нос, тоже сбрасывал под ноги свой нешуточный арсенал — начал с карабина и двух револьверов, потом в ход пошли три ножа, топорик, даже несколько ручных гранат. Обернувшись на оцепеневшего Шестипалого, забрал и у того нож, висевший на видном месте на поясе.

— Ну хоть связывать нас вроде не собираются. Уже хорошо, — пожал он плечами.

— Рад, что твой оптимизм всё ещё при тебе, — отозвался я.

Сам я аккуратно положил на снег фамильный револьвер, заряженный пулями с синь-камнем, и Чёрный шип. Другого оружия у меня не было, да мне оно и ни к чему. Но даже это отдавать не хотелось — прежде всего потому, что обе вещи были очень памятными. Словно не желая с ними прощаться, я провел кончиками пальцев по гладкому металлу клинка, по резной костяной рукоятке револьвера.

Ну, только попробуйте их не вернуть…

— После того, как предстанете перед Матерью, — произнёс Ак-Тамыр. — Вам всё отдадут. Если будет, кому.

Повернувшись, он первым направился вниз по склону, в глубь урочища. Яг-Морт остался на месте, лишь немного посторонился, пропуская нас. Я окинул его оценивающим взглядом, отмечая, что он действительно очень похож на того, что встретился мне возле Самуси.

— Мда… Беру свои слова обратно. Кажись, попали мы, как куры в ощип, — мрачно пробормотал Кречет немного погодя. — Накрылся наш план. Медным тазом.

— Чего это ты нос повесил? — усмехнулся я. — На тебя это не похоже. Пока всё идёт, как надо. Не покусали же нас. Наоборот, ведут в святая святых. Этого-то нам и надо.

— Да я не о том, — отмахнулся атаман. — По поводу местных я не особо-то волнуюсь. Я про сам наш план. Насчёт того, чтобы Резонатор Стылых под землёй похоронить.

— И?

Он какое-то время шёл молча с сосредоточенным видом, будто прислушиваясь к чему-то.

— Не, дохлый номер, князь. Точно говорю. Надо срочно придумывать что-то другое.

— Да в чём дело-то? Думаешь, не получится подготовить достаточно глубокий колодец?

— Тут вообще в земле ковырять нельзя! Не чуешь, что ли? У меня от эдры аж волосы дыбом, во всех местах.

Он был прав — концентрация магической энергии постоянно росла на подступах к Ин-Хазыру. А когда мы начали спускаться в урочище, воздух был так насыщен эдрой, что начал походить на густой суп. Заросли были окутаны клочьями светящегося тумана, различимого даже невооружённым взглядом.

Решив, что лучше один раз увидеть самому, чем слушать объяснения, я перехватил Дар у Кречета. И так офигел, что сбился с шага.

Вся толща земли под нами была сплошь переплетена неестественно длинными и толстыми древесными корнями. Но это ещё полбеды. Под холмом, раскинувшись, похоже, на сотни метров, располагалась огромная мерцающая жила эмберита, похожая на разветвлённую грибницу. Даже несколько жил, разных видов, но сросшиеся вместе.

Собственно, они и подпитывают магией всё это место, превращая растущую в низине рощу в единое существо. Да и тепло, исходящее из-под земли, тоже объяснялось этой же магией — жилы частично состоят из жар-камня, в сплетении с эмберитом ещё нескольких разновидностей.

Вот ведь паскудство! Кречет прав — о том, чтобы пробить здесь колодец, даже речи быть не может. Мало того, часть жил выходит далеко за пределы урочища, и залегает неглубоко под поверхностью. Не удивлюсь, если их отростки дотягиваются даже до того места, где сейчас застряли Стылые — они ведь уже подтащили Резонатор на склон, к самому барьеру вокруг Ин-Хазыра.

Это открытие вызвало у меня вспышку досады и гнева — прежде всего, на самого себя. Я должен был это предвидеть! Или, по-меньшей мере, подготовить запасной план. Если вся затея сорвётся — то выходит, зря рисковали и тратили время. Лучше бы попробовали вместо этого нащупать слабые места в лагере осаждающих. Эффект неожиданности у нас был, так что кроме Псаря можно было попытаться вывести из игры и второго главаря Стылых. А может, и организовать контратаку…

— Да ладно, Богдан, зубами-то не скрипи, — подбодрил меня Кречет. — Прорвёмся уж как-нибудь.

Мы шли по узкой тропе, заросли по сторонам были такие густые, что ветви даже над головой смыкались, образуя сплошной коридор. Снег под ногами был ноздреватым и влажным, и не хрустел, а расползался под ногами в кашу. Было безветренно и тепло, почти как весной. И вряд ли дело только в земле, подогреваемой снизу эмберитовой жилой. Похоже, барьер вокруг этого места действительно замыкается в купол, и под ним образуется эффект парника.

Путь был недолгим — мы как раз вышли из чащобы на открытое место. И первое, что бросилось в глаза — это огромное одинокое дерево посреди впадины.

— Ин-Хазыр… — пробормотала Карагай, делая какой-то быстрый витиеватый жест перед лицом. — Матерь корней…

В строгом смысле, это было даже не одно дерево, а целый десяток мощных берёз, сросшихся кривыми стволами, но образующих единую крону, которая даже сейчас, посреди зимы, шелестела желтовато-зелёными листьями.

У подножия исполина, к моему удивлению, расположился целый лагерь — похоже, помимо самих шаманов, здесь укрылись беженцы из близлежащих улусов. Большинство шалашей и юрт явно были временные, поставленные недавно. Жилища самих шаманов выделялись на их фоне как раз своим возрастом — сухая растрескавшаяся древесина, скаты крыш поросли толстым слоем мха.

Несколько десятков чулымцев, высыпав на улицу, наблюдали за нашим приближением. Большая часть — старики, женщины с ребятишками. В глазах у всех плескалась тревога, смешанная с откровенным страхом.

В этот крошечный посёлок мы вошли в сопровождении тамыр-чи — не то как гости, не то как пленники. Скорее всё же первый вариант. Нас действительно даже не пробовали связать, и оружия у шаманов не было видно. Впрочем, от этого не легче. Всю дорогу я не мог отделаться от ощущения, будто мы букашки, за которыми откуда-то сверху наблюдает внимательный и совсем недобрый взгляд. И что, если надо будет — нас попросту сотрут одним движением. Вырвутся из-под земли живые корни, схватят, утащат под землю, сдавливая, пока не захрустят кости…

Я помотал головой, отгоняя назойливое видение. Если бы нас хотели убить — то попытались бы это сделать ещё у границы. Я вообще сомневаюсь, что нам удалось бы проскочить сквозь барьер, если бы эта их Мать-Берёза сама этого не захотела. Во всяком случае, особого сопротивления я не почуял. Так что бояться нам пока нечего. Кречет и Карагай вон вообще шагают очень уверенно.

Из всего нашего маленького отряда загнанным зверем выглядел только Шестипалый. Он шёл, опустив голову, будто прятал лицо. То и дело бросал по сторонам быстрые взгляды. Шаманы на него посматривали с явным неодобрением, но больше не сказали ему ни слова.

— Они назвали тебя куулган, Улыс, — спросил я его. — Что это значит?

Он пробормотал что-то неразборчивое, ещё сильнее вжимая голову в плечи.

— Куулган — значит «изгнанный», — помогла Карагай. — Тот, кто навлёк на себя позор.

— И за что его так? Может, ты знаешь?

Она лишь пожала плечами.

Мы добрались до самого центра урочища. Сама низина была похожа на глаз с круглым зрачком. Со всех сторон поляну с Матерью-Березой окружали плотные дремучие заросли. Помимо того прохода, через который мы вошли, я увидел ещё два — их легко можно было различить в сплошной стене леса, и к тому же рядом торчали тотемы из вбитых в землю брёвен.

— Значит, и правда, три тропы… — пробормотал я.

Один из идущих рядом со мной шаманов, помоложе остальных, лет тридцати, взглянув на меня, вдруг ответил по-русски:

— Да. К Матери есть три пути.

— А как насчёт защиты? Вы только на барьер и надеетесь? Или есть чем драться?

— Ты сам видел, батыр. Матерь призывает силу корней. А ещё — её сыновья нас защитят.

— Яг-Морты? — уточнил я. — Так он у вас не один?

— Двое.

Старшие шаманы, услышав наш разговор, неодобрительно заворчали по-чулымски и даже оттеснили молодого в конец процессии. Тот послушался, виновато опустив голову.

— А почему двое? Проходов-то три, — вклинился Кречет с закономерным вопросом.

Шаманы дружно сделали вид, что не расслышали, но с атаманом такие трюки не проходят.

— Эй, ну не будьте вы такими занудами! Так что случилось с третьим?

— Много хочешь знать, чужак! — прошипел идущий позади нас вислоусый и даже ткнул Кречета посохом. Но осёкся, увидев, как Ак-Тамыр, вдруг остановившись, обернулся на нас.

— Ты прав, батыр, — чуть помедлив, снизошёл до ответа верховный шаман. — У Ин-Хазыр было трое сыновей. Но одного мы потеряли.

— Стылые? — осторожно спросил я.

— Нет. Это было до их прихода. Осенью. Он… ушёл. На запад.

— Что, вот так просто взял и ушёл? — удивился Кречет. — Дезертировал, значит?

Я предостерегающе пихнул его локтем — спугнёт ещё старика своими шуточками. Но Ак-Тамыр всё же ответил.

— Никто не знает. Все сыновья тогда едва не ушли, поддавшись чужому зову. Но всё же двоих нам удалось удержать.

— Это хорошо. Двое великанов — тоже огромная сила. Но как думаете, нам удастся сдержать натиск Стылых? — спросил я напрямую. — Если они попрут все разом?

Я специально сказал «нам», а не «вам», стараясь подчеркнуть, что мы в одной лодке. Но старик, похоже, пропустил это мимо ушей. Вскинул подбородок, уставившись на меня своими жутковатыми глазами — будто пытаясь рассмотреть что-то, что не увидел раньше. Вблизи стало заметно, что они всё-таки не затянуты бельмами, а просто сами по себе мутно-белые, похожие на два кусочка отполированного полупрозрачного камня. Мутация? Да, старик явно Одарённый, но непонятно, что у него за Аспект — слишком уж его тонкое тело сливается с общим фоном урочища.

— Слишком много вопросов, — наконец, сказал он строго. — Прежде чем задавать их, ответь сам. Перед Матерью.

Он повернулся в сторону древа и поднял руку в приглашающем жесте.

— Похоже, ты первый, — нервно усмехнувшись, шепнул Кречет.

— Да пожалуйста, я не против, — пожал я плечами. — Надеюсь, это недолго? Что нужно делать?

— Подойди к лику. Коснись его.

Лику? Приглядевшись, я увидел в переплетении сросшихся белых стволов продолговатое лицо — грубоватое, оплывшее, будто бы и не вырезанное, а просто выросшее из наплывов коры. Не оглядываясь, зашагал прямо к нему.

И это всё? Никаких песнопений, ритуальных плясок или кровавых приношений? Не то, чтобы я прямо настаиваю. Но думал, что испытание будет каким-то более замороченным, чем просто потрогать дерево.

Впрочем, вся эта моя внутренняя бравада — похоже, лишь способ убедить самого себя, что не особо-то я и волнуюсь. Но если это и правда так — то что же так поджилки-то трясутся? Последние шаги к изменённому древу я делал с заметным усилием, будто по пояс в воде, и при этом приходилось преодолевать именно внутреннее сопротивление. Мне за последнее время редко доводилось испытывать настоящий страх. Но сейчас…

Правда, и страх-то какой-то странный. Я не ожидаю, что древо поглотит меня или вообще причинит какой-то вред. Но находиться рядом с ним неуютно — словно под взглядом строгой… матери? Я будто боюсь, что она узнает что-то такое, что я хотел бы скрыть.

Ещё и Албыс всё сильнее ворочается в Сердечнике, словно пытаясь прогрызть во мне ещё более глубокое убежище. Её страх частично передаётся и мне. Она ничего не говорит, но кажется, я слышу её тихие подвывания и стоны.

Жутко захотелось оглянуться назад, на своих спутников, но я заставил себя двигаться дальше.

В нескольких метрах вокруг берёзы снега не было вовсе. Голая земля была влажной, местами даже зелёной от мха. Толстые корни проглядывали сквозь её толщу, как вены на старческих руках. Я остановился напротив проглядывающего сквозь кору грубого лица. Протянул к нему руку, коснулся кончиками пальцев твёрдой шершавой коры…

И вот тут-то меня накрыло.

Не успел я вдохнуть — как меня окутало чем-то огромным, мягким и в то же время чудовищно сильным. По сравнению с той сущностью, что обратила на меня свой взор, я, могучий нефилим-пересмешник, почувствовал себя муравьём, которого разглядывают под увеличительным стеклом. Даже сознание моё рядом с этим исполином казалось спичкой, зажженной рядом с огромным костром.

Впрочем, эта сущность была довольно аккуратна. Она не давила, не ломала, просто рассматривала, заглядывая при этом в самую душу. Кажется, моя память раскрылась перед ней, как книга, и страницы замелькали перед моим внутренним взором с пугающей быстротой. Сначала — близкие, недавние образы. Бледное лицо Рады, лежащей в ковчеге после прорыва своего Дара. Демьян и Путилин, склонившиеся над картой и о чём-то спорящие. Хмурое недоверчивое лицо Карагай в камере. Копна рыжих волос Албыс, мелькающая возле меня во время полёта над тайгой…

Но затем эти страницы замелькали всё быстрее, перелистываясь назад. Виски заломило от боли и, кажется, я упал на колени, обхватив голову руками. Сложно было сказать, потому что реальный мир перестал для меня существовать — я едва чувствовал своё тело, плохо осознавал течение времени, а разум был так переполнен видениями прошлого, что казалось, голова сейчас лопнет от напряжения.

Самое удивительное, что я не стремился прервать этот процесс. Потому что в этой мельтешащей круговерти всё чаще проскакивали сценки из моей прошлой жизни, из другого мира, и это был шанс вспомнить о себе больше. Правда, шли они вперемешку с воспоминаниями Богдана до того, как я в него подселился. Хотя и это было неплохо. Я хватался за эти новые образы, как оголодавший зверь. Возвращать себе память — это всё равно, что исцеляться от обширных ран, восстанавливать по кусочкам себя прежнего…

Вынырнул я из этого состояния так же быстро и внезапно, как и погрузился. И не по своей воле — меня будто вышибло мощной оплеухой. Я сделал несколько шагов, шатаясь на подгибающихся ногах и пытаясь сфокусировать взгляд на стоящих неподалёку от меня смутных фигурах.

Наконец, разглядел всех пятерых шаманов, стоящих, запрокинув головы к небу и раскинув руки так, будто собирались ловить что-то падающее сверху. И только сейчас, когда шум в голове чуть утих, я различил их горловое пение — жутковатое, многоголосое, с рваным, непредсказуемым ритмом. Сложно было поверить, что люди могут издавать такие звуки.

Но почему-то ещё страшнее стало, когда пение внезапно прервалось, и повисла тишина. Ак-Тамыр первый опустил голову, вперившись в меня взглядом своих мутных глаз.

— Ин-Хазыр прочла тебя. И говорит, что это ты убил её третьего сына!