Я заметался по крыше.

Скат уходил вниз, к жестяному жёлобу, за ним — провал улицы, чёрный, глубокий, пять этажей пустоты. Я стоял на коньке, хватая ртом ледяной воздух, и мороз уже вцепился в голые руки, в лицо, полез под расстегнутый полушубок.

38… 37…

А сзади, из слухового окна чердака, уже лезли.

— Сто-о-ой! Стой, сука-а!

Сезин. Голос сорванный, злой. За ним — топот по чердаку, ещё двое или трое. Луч фонаря шарахнул по скату, по трубам, поймал меня, ослепил.

И тогда я увидел — не тупик. Через провал переулка, ниже метра на полтора, лежала соседняя крыша. Перепрыгну? А если разбежаться? Узкий переулок, метра три. Может, три с половиной.

С бустом — прыгну.

Я разбежался по коньку, по заиндевелой жести — «удвоенные» ноги держали, как кошачьи, — и прыгнул. Переулок распахнулся подо мной чёрной пропастью, ветер ударил в лицо, и время, растянутое бустом, дало мне прожить этот полёт весь, по сантиметру, — а потом жесть грохнула под подошвами, я упал на четвереньки, проехал по льду, зацепился за трубу. Живой.

Сзади заорали. Грохнул выстрел — первый. Пуля вжикнула где-то выше, с визгом срикошетила от кровли. Я не оглядывался. Вскочил и побежал по коньку, пригибаясь, а за спиной хлопало и вспыхивало: они лезли следом, они прыгали — кто-то из них тоже решился, я слышал грохот приземления, мат, топот. Сезин гнал их вперёд, как гончих.

Крыши Москвы стелились передо мной в звёздном свете — горбатые, обледенелые, в трубах, в голубятнях, соединённые в бесконечный лабиринт. Я бежал, прыгал через коньки, скатывался по скатам, тормозя каблуками о жёлоба. Пули свистели — они стреляли на бегу, не целясь, но их было много, и свист этот, тонкий, злой, каждый раз продирал до костей. Одна цокнула в трубу прямо перед лицом, брызнула кирпичной крошкой.

29… 28…

Очередной провал — переулок шире прежнего. Я прыгнул, долетел, покатился. Сзади — крик. Не мне: один из преследователей, прыгнув следом, не долетел или поскользнулся на кромке — короткий, страшный, обрывающийся вопль, потом глухой удар внизу. И тишина на секунду, и мат Сезина, и снова выстрелы, ещё злее.

Система вспыхнула гроздью:

Преследователь выбыл. Осталось: 3.

Достижение: '…

Внимание: уровень Риска повышен до…

Некогда! Смахнул, не читая. Плечом вперёд, через конек, вниз по скату, вверх по следующему.

И тут меня ударило.

В левое плечо — будто с размаху ткнули раскалённым ломом. Меня крутануло, ноги разъехались на льду, и я грохнулся на скат, поехал вниз, скребя ногтями по жести, зацепился за какой-то крюк. Боль пришла на полсекунды позже удара — вспыхнула, разлилась от плеча по всей левой стороне, горячая, мокрая. Подстрелили! Полное, сука, погружение! Меня подстрелили, по-настоящему, и болело реально. Все как обещал куратор, чтоб его…

В углу зрения тревожно замигало:

Здоровье: 7 → 5. Ранение: огнестрельное, левое плечо. Кровотечение: активно. Здоровье: 5 → 4…

Цифра таяла на глазах. Кровь уходила, и с ней уходили очки — те самые, в которые я вложил почти все трудодни. Я лежал на обледенелом скате, хватая воздух, и в глазах плыло.

Всё. Это конец. Заработал маме на имплант…

19… 18…

Буст догорал. А впереди — я видел, вывернув голову, — лежала последняя крыша этого квартала. Дальше дома обрывались: широкая улица, не переулок, а настоящая улица. Но до той крыши было далеко. Безнадёжно далеко для человека с дыркой в плече. Метров пять, если не все шесть.

Сзади скребли и топали. Ближе.

— Где он?

— Ищите!!

Надо справиться. Надо, Лёха, надо, вставай!

Я поднялся. Как — не знаю. Правой рукой оттолкнулся, левая висела, полушубок на плече набух тёмным. Разбег по коньку — каждый шаг отдавался в плечо белой вспышкой, — жёлоб, кромка,

8… 7…

Прыжок!

На последних цифрах буста тело выложило всё, что в нём оставалось удвоенного. Меня вынесло над улицей — гигантским, невозможным, нечеловеческим скачком, каким не прыгают даже в кино на фоне зеленого экрана. Подо мной проплыли фонарь, провода, сугробы, — я летел, и ветер выл в ушах, и на какую-то долю секунды мне стало всё равно, долечу или нет, до того это было огромно.

Долетел.

Жесть встретила меня грохотом, я вложился в перекат через правое плечо — левое взорвалось болью так, что в глазах побелело, — прокатился, врезался в дымоход и замер, обняв его правой рукой.

2… 1… Бонус «Буст» исчерпан.

И всё выключилось. Сила ушла из мышц разом, как вода из пробитого ведра. Осталось обычное, смертельно усталое, простреленное тело восемнадцати лет, дрожащее на морозе. Холод обжигал легкие, я сильно закашлялся.

А с той стороны улицы, на кромке оставленной мною крыши, бесновался Сезин.

— Сто-ой! Стоя-ать! Именем… — Он вскинул наган, щёлк. Ещё раз — щёлк. Сухо, пусто. Расстрелял всё. Он опустил руку и просто орал, срываясь, матом, весь чёрный на фоне неба.

И тут меня накрыло. Адреналин, кровопотеря, эйфория уцелевшего — не знаю, что это было, но я, лёжа за дымоходом, поднял правую руку и выставил ему через улицу средний палец. От души. С чувством.

А потом засмеялся. Хрипло, глупо, не в силах остановиться. Да это же непись! Искусственный персонаж, скрипт с наганом, набор данных — а я ему фак кажу через крышу, как живому, еще и ржу от адреналинового отката. Небось в капсуле меня трясет не по- детски…. И Сезин беснуется — как живой. Нет, ну какое же погружение, а! Какое погружение!

НКВДшник с той стороны дёрнулся от моего фака, как от пощёчины, развернулся и побежал к своему слуховому окну — понятно куда: вниз, через чердак, наперерез, по улице. Погоня не кончилась. Просто взяла паузу на пять этажей вниз, через улицу…

Смех оборвался сам. Я встал, побежал к надстройке крыши. Дверца была хлипкая, на щеколде изнутри; я кривясь от боли в плече, приложился кастетом — раз, второй, — щеколда отлетела, и я ввалился в тёплую чердачную темноту.

Здоровье: 4 → 3. Кровотечение: активно. Рекомендация: остановить кровь.

Внимание: получено…

Новое сообщение…

Достижение…

Некогда, некогда! Смахнул всё скопом. Перевязаться — потом, сначала оторваться. Вниз по чёрной лестнице, через две ступени, от боли скрипя зубами, — четвёртый, третий, второй, — вышиб плечом дверь чёрного хода и вывалился во двор-колодец, в сугроб, в ночь.

Куда дальше? Надо обмануть Сезина и преследователей! Обойти их навстречу!

Дальше — как в бреду. Подворотня. Двор. Ещё подворотня. Я петлял, забирая глубже в квартал, разминувшись с преследователями буквально в двух шагах. Юркнул в тёмный переулок и чуть не споткнулся о него.

Сначала я решил — пьяный. Тёмная фигура лежала посреди переулка, неловко, наискось, полузасыпанная снежной пылью. А потом я увидел, как он лежит. Так не лежат живые — даже мертвецки пьяные. Рука подвёрнута под спину под невозможным углом, нога согнута не туда, а вокруг головы снег был тёмный, спёкшийся, и темнота эта расползлась широко, подтаяв и снова прихватившись морозом. Вокруг головы — все красное. Кровь.

Тот самый нквдэшник. Который сорвался на прыжке и кричал — коротко, страшно, в никуда.

Я стоял над ним, и меня повело — не от раны. Лицо… на лицо я старался не смотреть, но всё равно увидел: молодое, чуб, глаза полуоткрыты, и снежинки на ресницах не таяли. Ему было лет двадцать пять. Непись, сказал я себе. Скрипт. Набор данных. Код и текстуры. Но текстуры не лежат в снегу с невозможно подвёрнутой рукой, и у них не бывает недоуменного, обиженного выражения лица — будто он до последней доли секунды не верил, что с ним, бессмертным, двадцатипятилетним, такое вообще может случиться. Или бывает? Меня вывернуло на снег. Желчью, не едой.

И тут интерфейс ожил:

Задание: «Трофей». Тип: срочное, разовое.

Условие: обыскать тело. Изъять оружие и полезное имущество до обнаружения тела патрулём.

Награда: вариативна.

Внимание: действие оставляет след.

Принять / Отклонить.

Вот же бляди! Даже на таком делают игровую механику. Я секунду смотрел на плашку. Мародёрство. Обыскивать мёртвого — того самого, что пять минут назад гнал меня по крышам и, может, именно его пуля сидела бы сейчас у меня не в плече, а в затылке, если б он не сорвался…

А потом я подумал про доктора, которого у меня нет. Про документы, которых у меня тоже нет. Про восемь миллионов причин дожить до утра.

Принять.

Я присел над телом — плечо взвыло — и заставил руки работать. Быстро, не думая, не глядя в лицо. Кобура на портупее — расстёгнута, пустая… нет, не пустая: он, видно, выхватил на бегу, и пистолет отлетел вместе с ним. Я пошарил в снегу рядом — вот он. Тяжёлый, плоский, ледяной пистолет. Не наган, как у остальных, — новенький ТТ, вороненый. Не последний, выходит, был человек в своей конторе. Я выщелкнул магазин — шесть штук. Дослал обратно.

Получено: пистолет ТТ обр. 1933 г. Состояние: отличное. Боезапас: 6.

Во внутреннем кармане гимнастёрки — удостоверение в холодном кожаном переплёте. Я не стал читать — некогда, свет плохой, — сунул за пазуху. Там же — тонкая пачка денег, перехваченная аптечной резинкой. Туда же. В кармане шинели — папиросы, спички… спички! — забрал. Зачем? Хрен знает. Больше ничего не успел.

Потому что в конце переулка взвился свисток.

Резкий, злой, милицейский — он ударил по ушам, как хлыст. Бородатый дворник, в тулупе, в фартуке поверх, с бляхой, с метлой в одной руке — он стоял шагах в десяти, у своей подворотни, и свистел, выпучив глаза, набирая воздуха для крика:

— Кара-ул! Уби-ли-и…

Я рванул с места в карьер. Прямо на него — потому что переулок был один, и выход из него был один, мимо дворника. Тот, не переставая свистеть, шатнулся мне наперерез, растопырился, замахнулся метлой — смелый, чёрт, — но я ударил его плечом, здоровым, всем разгоном, и он отлетел в сугроб, задрав валенки, а свисток, звякнув, укатился под ворота. Я проскочил перекресток, вылетел на улицу, свернул, ещё свернул…

Задание «Трофей» — выполнено. Награда: +6 трудодней. Кошелек 38 → 44

Внимание: вы опознаны свидетелем. Приметы уточнены. Риск: 5, максимальный!.

Да когда же они перестанут меня долбить этими сообщениями?!?

Я побежал дальше, глотая морозный воздух пополам со злостью. Опознан. Приметы уточнены… Зато за пазухой лежали ствол, деньги и чьи-то документы, а это, как ни крути, было больше, чем всё, что у меня имелось час назад.

Свисток за спиной верещал, не унимаясь, — дворник выбрался из сугроба и отрабатывал свою бляху. Я нырнул в очередной двор и растворился в лабиринте.