Кремль возвышался над рекой, огромный, тёмно-красный, подтаявший по краям, как всё вокруг. Я обошёл его понизу, вдоль стен, вдоль набережной. У ворот — Спасских, Боровицких — стояли часовые: красноармейцы в шинелях, с винтовками, при штыках. Над ними я скользнул взглядом — уровни 3, 4, крепкие, но не запредельные. А вот дальше, за стеной, за зубцами, там, где угадывались купола и крыши дворцов, — там мои плашки гасли. Слишком далеко, слишком закрыто. Что там, внутри, — я не видел.

И меня разобрало любопытство — мальчишеское, азартное. А какой статус у него? У Сталина? Какой у него уровень, если у Ягоды сорок семь? Я сосредоточился, уставился на дальние крыши Сената, потянулся взглядом туда, за стены, где — я знал — он сейчас, может, сидит над бумагами, курит трубку…

Плашка мигнула — и рассыпалась. Вместо цифр поплыла рябь, а поверх — служебная строчка:

Объект вне зоны видимости. Идентификация фигур высшего ранга требует навыка «Наблюдатель» и более высокого уровня интеллекта.

Система будто говорила: рано тебе, мелкий, на таких смотреть. Дорасти сперва. Я усмехнулся. Ну качну интеллект — гляну. Дай срок.

Я двинулся дальше вдоль стены — к реке, к тому месту, где над водой поднималась она. Тайницкая.

Приземистая, мощная, с проездной аркой когда-то, теперь заложенной, она стояла над самой набережной. Я прошёл мимо не спеша, руки в карманах, кепка на бровях — обычный прохожий, глазеющий на Кремль, каких тут десятки. А сам зыркал по сторонам, отмечал.

Всё, как говорил отец. Снег вдоль стены счищен, дворники тут не ленятся — подметено, песком присыпано. И — я едва не сбился с шага — люк. Чугунная крышка ливневого колодца, круглая, тяжёлая, у самой стены, чуть в стороне от тратуара. Тот самый. О котором отец хрипел мне в ухо у обоев, в ночь ареста: колодец у ливневки, поднять крышку, спуститься… Вот он, лежит себе на виду, заплывший талой водой по краям, и никто на него не смотрит — люк и люк, мало ли их в городе…

Сердце застучало. Пятнадцать шагов до входа в подземный ход, в конце которого — золото. Я стоял и смотрел на чугунный круг и размышлял. Тут нужен лом отвалить люк, надо готовиться. Просто так заскочить, между делом, не получится.

Срисовал подходы — и пошёл прочь. Эх, жаль нельзя во внутреннем интерфейсе включить внешнюю картинку и сделать скриншоты. Или даже видос записать. Было бы очень удобно. Может предложить доработки в репорте куратору? А почему бы и нет… Пока шел, быстро наговорил послание, тут же отправил.

* * *

Раз уж вышел к Кремлю, решил прогуляться по Красной площади. Прямо темпоральный турист, разве что гида не хватает… Площадь оказалась пустая.

Я не ожидал, что она такая. В моей реальности тут вечно толчея, селфи, мороженое, ряженые… А сейчас главное место страны лежало передо мной почти безлюдным, продутым февральским ветром. Посредине, ближе к торговым рядам, стояли сани — обычные, ломовые, гружённые сколотым с мостовой грязными глыбами снега, и мохнатая пегая лошадёнка, понуро жевавшая из торбы, лениво поводила ухом. Возница дремал на облучке, сцена прямо из Капитанской дочки Пушкина.

Царские орлы на башнях было видеть непривычно, зато порадовали кремлевские куранты. Как раз 12 часов, полдень. Все стабильно, звонят.

Первым делом меня потянуло к торговым рядам — к ГУМу. По привычке, большое красивое здание с аркадами, там всегда можно погреться, поглазеть на витрины, купить чего пожевать. Есть хотелось — я с утра только чаю выпил с бутербродом, а напешеходил уже прилично. Пирожок бы, или что там у них, — и цены заодно посмотреть, интересно же, почём тут жизнь.

Я сунулся к входу — и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей — вахтёр, за стеклом — казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы — здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.

Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.

Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, — длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.

Сам Мавзолей стоял у стены — приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет — этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа — двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними — уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем…

Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу — и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением — система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И — я не поверил сначала — в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.

Что за… Я моргнул. Здоровье и правда росло — не от еды, не от отдыха, а просто оттого, что я стоял и смотрел на эту очередь, на этот гранит. Серьезно? Баф от Ленина⁈

Любопытство пересилило. Раз тут что-то дают — надо глянуть. Я пристроился в хвост очереди.

Двигались медленно, короткими, редкими шажками. Впереди меня оказалась группа пионеров — подростков, лет по двенадцать-тринадцать, в красных галстуках под расстёгнутыми пальтишками, а с ними учительница: строгая, худая, в темном полушубке с каракулевым воротником, с лицом человека, для которого дисциплина — религия. Она построила своих цыплят по двое и, пока очередь ползла, вполголоса, но чётко их обрабатывала:

— Ребята, подтяните галстуки. Стойте смирно, не переминайтесь. Мы с вами находимся в самом сердце нашей великой Родины. Через несколько минут мы войдём в усыпальницу величайшего гения человечества — Владимира Ильича Ленина.

Дети притихли, заворожённые.

— Помните, с какими мыслями вы должны переступить этот порог. Враг не дремлет, ребята. Вы знаете, что всего два месяца назад подлая рука классового врага оборвала жизнь нашего любимого товарища Кирова. Осколки уничтоженных классов, недобитые троцкисты и зиновьевцы пытаются вставлять палки в колёса нашего социалистического строительства. Ленин всегда учил нас быть бдительными. И сегодня товарищ Сталин, верный продолжатель дела Владимира Ильича, ведёт нас вперёд железной рукой. Глядя в лицо Ленину, каждый из вас должен дать внутреннюю клятву: быть зорким, быть дисциплинированным, учиться только на «хорошо» и «отлично». Ваша плохая отметка, ваша расхлябанность — это радость для врагов революции.

Пионеры серьёзно кивали. Один, конопатый, шмыгнул носом и подтянул галстук с таким лицом, будто и правда клялся. А я стоял за ними и думал: вот она, стальная эпоха, куётся. Прямо тут, в очереди на морозе. Дети, которым «плохая отметка — радость врага», через шесть лет пойдут добровольцами на фронт.

Позади меня переговаривались двое рабочих.

— … а я говорю, третий раз стою, — бубнил один. — Первый раз в двадцать четвёртом ещё, когда деревянный был. Народу — тьма, давка, мороз лютый. Ленина хоронить пришли — так и не попал тогда, куда там.

— Дак а чего третий-то?

— А тянет, — просто сказал первый. — Не объяснишь. Тянет поглядеть. Вроде живой лежит, а вроде… Сходишь — и на душе яснее. Порядок какой-то.

Порядок. Я усмехнулся про себя. Мёртвый вождь под стеклом даёт живым «порядок на душе». Ну да. А мне вон здоровье капает. Каждому своё от мощей.

Прождав примерно час и наслушавшись разговоров, я порядком заскучал. Здоровье продолжало ползти вверх, даже кушать не хотелось! Чтобы чем-то заняться, я вызвал Тима.

«Справка на семью Синелобовых. Что с ними сейчас. Отец, мать, брат».

— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость — десять трудодней.

Десять! Опять грабёж.

«Плачу».

Кошелёк: 38 → 28. Справка развернулась.

СПРАВКА. Семья Синелобовых (по состоянию на текущий момент).

Синелобов Алексей Иванович (отец). Содержится во внутренней тюрьме на Лубянке. Ведутся допросы. Вину не признал; показаний на других не даёт, держится. Позиция следствия неизменна: исход дела предрешён, приговор — высшая мера, вопрос времени.

Синелобова Мария Фёдоровна (мать), Синелобов Лев (брат, 13 лет). Находятся в квартире. Наблюдение снято, подготовлено постановление об административной высылке членов семьи как ЧСИР — членов семьи изменника Родины. Направление: Астрахань. Срок исполнения: ближайшие дни.

Я дочитал, выдохнул.

Отца не спасти — это я знал и раньше. Иначе бы игра предложила какой-нибудь квест. А мать с Лёвкой… Высылка в Астрахань не так уж и страшна, устроятся. А я попробую как-то передать им денег. Вот и червонцы пригодятся!

Я снова вызвал Тима.

«Справку. Как легально сдать золото в СССР, какие нужны документы, риски».

— Запрос принят. Стоимость — один трудодень.

Интересно, по какому принципу у них формируется стоимость запросов? Разброс значительный.

«Плачу».

Кошелёк: 28 → 27. И развернулось:

СПРАВКА. Легально сдать золото можно в Торгсине (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами).

ЧТО ЭТО. Государственная сеть магазинов, где у населения официально принимают золото (лом, монеты, изделия), серебро, драгоценности, бриллианты и иностранную валюту в обмен на товары. Создано для получения ценностей у населения в казну. В Москве несколько отделений; крупнейшее — на Смоленской.

ЧТО ДАЮТ. Не деньги. За сданные ценности на руки выдают не рубли, а товарные боны (заборные книжки) на сумму приёма. Отоварить их можно только в магазинах Торгсина — там есть дефицит: мука, сахар, масло, крупа, мануфактура, обувь, консервы. «Живых» рублей не получить: система устроена так, чтобы ценности ушли государству, а взамен — товар.

КУРС (ориентировочно, по приёму золота).

— Принимают по содержанию чистого золота, а не по номиналу монеты. Царский золотой червонец (10 ₽, 900-я проба) содержит ~7,74 г чистого золота.

— Приёмная цена — казённая, около 1 ₽ 29 коп. золотом за 1 грамм чистого золота (в «золотых рублях» Торгсина).

— Итог: за один николаевский червонец — порядка 9–10 «торгсиновских» рублей в бонах. Курс невыгодный: реальная теневая цена монеты выше, но за операции на черном рынке — уголовная статья.

ДОКУМЕНТЫ.

— При сдаче ценностей паспорт формально не всегда обязателен для разовой мелкой операции, но приёмщик вправе записать данные сдатчика в квитанцию.

— Крупная или регулярная сдача → фиксируется, данные заносятся. Возможна отметка о происхождении.

— Царская монета вопросов «откуда» на приёмке обычно не вызывает (несут многие).

Вот и ответ, куда можно сдать золото. Заработаю опыта, закрою квест и еще и боны передам матери.

* * *

Очередь вползла в тень Мавзолея, к чёрному провалу входа. Караульный повёл глазами — я подобрался, но он скользнул по мне равнодушно: небритый очкарик, каких тут сотни. Ступени вниз, в холод, в полумрак.

Внутри было темно, прохладно и очень тихо — тише, чем на площади, тишина давила на уши. Чёрный полированный камень стен, приглушённый красноватый свет. Люди спускались молча, гуськом, сняв шапки; кто-то из баб крестился украдкой — по старой памяти, на всякий случай, хоть тут и не полагалось. Шаги глохли.

И вот — он.

В центре, в стеклянном саркофаге, подсвеченный снизу, лежал Ленин. Маленький, желтоватый, восковой — и до жути похожий на самого себя с портретов, и совсем не похожий на живого человека. Руки вдоль тела, знакомая бородка, прикрытые глаза. Люди проходили мимо по кругу, не задерживаясь, — караульные жестами двигали: не стоять, не стоять, — и в их лицах было всё: благоговение, страх, любопытство, слёзы у одной старухи, круглые глаза у пионеров.

Я поравнялся с саркофагом — и меня накрыло.

Интерфейс полыхнул мягким, тёплым:

Посещён объект высшей идеологической значимости: Мавзолей В. И. Ленина. Получен эффект: «Заряд ленинизма». Интеллект +1 (постоянно). Временный бонус: убедительность в идеологических спорах повышена (48 часов).

Плюс один к Интеллекту. Я аж запнулся на ходу, и караульный шевельнул бровью. Не бесплатная, выходит, экскурсия — платят не деньгами, а вот этим. Мёртвый Ленин прокачал мне мозги на единицу.

Я вызвал статы на ходу, не веря:

Иван («Алекс»). Уровень 3. Интеллект — 5 (было 4; +1 «Заряд ленинизма») Сила — 5 Скорость — 4 Здоровье — 7/9 (подросло у стен Мавзолея) Риск — ⅘

Пятёрка Интеллекта. Здоровье подтянулось до семи — само, от стояния в очереди. Я обалдело смотрел на цифры и чувствовал, как в голове, помимо воли, складывается что-то гладкое, лозунговое: «…верный продолжатель дела Ильича ведёт нас вперёд…» — тьфу ты! Я мотнул головой, отгоняя.

Меня вынесло потоком дальше, к выходу, вверх по ступеням — и я вывалился на свет, на площадь, на февральский воздух, щурясь и моргая.

И понял, что ноги подрагивают.

Не от страха. От… не знаю. От этого места, от мёртвого воскового лица под стеклом, от тысячи людей, идущих к нему как к святыне, от пионеров, клянущихся учиться на «отлично» ради победы над врагом, от собственных мыслей. От всего разом. Я стоял на краю пустой площади, глотал холодный воздух, и меня потряхивало — тонко, изнутри, как после сильного, странного, не своего переживания.

— Ну и аттракцион, — пробормотал я про себя. — Ставим Скайнету пятерку.

Плюс один к Интеллекту, семёрка здоровья и лозунги в голове. Обязательно еще разок загляну к дедушке Ленину за бафом.

Я надвинул кепку, сунул руки в карманы и пошёл обратно — через капающий, оживающий город, мимо трамваев и дворников, к тёплой квартире на Большой Полянке, куда вечером вернётся с дежурства моя красавица.