Ольга залпом допила вино, посмотрела на бутылку. Теперь уже стеклянные глаза были у нее. Я на автомате разлил еще.

— И что мне делать?

— Учиться. — Я отодвинул чашки, освобождая стол, как перед операцией. — Прямо сейчас. Я буду следователем. Ты — свидетелем. Играем всерьёз, до тех пор, пока я тебе не поверю. Готова?

— Это… как в театральном кружке? — Она нервно усмехнулась.

— Да. Только провал — не двойка. Начали.

— Я… я немного опьянела. И есть хочу — Ольга жалобно на меня посмотрела — Может завтра?

— Завтра тебя могут уже забрать в НКВД. А то, что опьянела и хочешь есть — это даже хорошо, привыкай. Допросы могут идти весь день и ночью тоже, ты будешь на них голодная, без стакана с водой, а следак может даже обедать перед тобой, представляешь? Первое, второе, компот… Потом еще и поужинает — ему из столовой управления принесут. И каждый раз, когда ты будешь сглатывать слюну, он тебе ласковым голосом будет говорить, да не мучай ты себя! Подпиши признание по-быстрому, и езжай домой. За сплетни максимум получишь условку в суде, а может и вообще пальчиком погрозят и оправдают.

— Не оправдают?

— Не оправдают. И условку не дадут. Дело переквалифицируют, сплетни станут террористическим мотивом. И ты под ними уже подписалась. Дальше опытный следак раскрутит тебя на раз, два, три. Коготок увяз, птичке конец.

— А как же адвокаты? Протест?

— Забудь. Защитник в принципе не допускается на стадию предварительного следствия — ни к обвиняемому, ни тем более к свидетелю. Адвокат появлялся только в суде, с момента предания суду. Да еще небось и будет тоже тебя убеждать все подписать. Те, которые государственные, от коллегии по назначению играют на стороне следствия. Запомни.

Я подвинулся к Ольге, положил перед собой лист бумаги — «протокол», сделал «морду кирпичом». Потом вспомнил грузного Сезина с его ровным, страшным голосом, от которого было хуже, чем от крика, — и заговорил в похожем тоне:

— Фамилия, имя, отчество.

— Строева Ольга Андреевна… — врач выпрямилась.

— Возраст? Полных лет

— Двадцать семь.

— Где проживаете?

— Большая Полянка. 12

— Где работаете?

— Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор.

— Вы знакомы с Холодковой Верой?

— Да, мы вместе работаем…

— Холодкова показала, что систематически передавала вам клеветнические измышления о смерти жены товарища Сталина, Аллилуевой Надежды Сергеевны. Подтверждаете?

— Нет! — выдохнула она. — Ничего такого не было!

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Не верю. И он не поверит. Смотри, что ты сделала: у него в папке — протокол, где Вера чёрным по белому показала «рассказывала Строевой, обсуждали». Ты говоришь «не было» — значит, одна из вас лжёт следствию. Вера уже призналась, ей смысла врать нет. Значит, лжёшь ты. Всё, ты «запирающийся свидетель», с тобой начинают работать по-жесткому. Понимаешь? Прямое «нет» — это подарок ему.

— Но если я скажу «да»…

— То подпишешь, что слушала антисоветскую клевету и не сообщила. Недонесение. Тоже подарок. — Я постучал пальцем по столу. — Тебе нельзя ни «да», ни «нет». Тебе можно только «не помню». Разговоры были — вы подруги, это не скрыть и не надо скрывать. А вот содержание… Вера говорит много, быстро, обо всём подряд, за чаем, вполуха — какие темы, кто упомнит? Повтори.

Она помолчала, собирая.

— Мы с Верой… общались, да, мы вместе работаем. О чём она говорила в тот раз — не помню. Вера говорит много и обо всём. Если бы при мне звучало что-то анти… антисоветское — я бы прекратила такой разговор и сообщила руководству.

— Уже лучше. Последняя фраза — золото, её запомни. Дальше. — Я снова «надел Сезина». — Не помните, значит. А вот Холодкова помнит хорошо. Назвала дату: семнадцатое января, ваше совместное ночное дежурство, комната отдыха процедурного кабинета. Было дежурство?

— Бы… было, кажется…

Я развел руками:

— «Кажется» — это как у Станиславского, не верю. Дежурства — в графике, он проверит по журналу — никогда не мнись и не ври: дежурство было — «да, было». Мнёшься на проверяемом — он решит, что ты врёшь и в остальном.

— Дежурство было, по графику. Пили чай, как обычно. О чём говорили — не помню: обычные разговоры, работа, бытовое.

— Вот. Вот так. — Я кивнул и тут же, без паузы, сменил тон на участливый, почти ласковый: — Ольга Андреевна, ну что ж вы так зажались. Мы же понимаем: Холодкова — болтушка, наговорила лишнего, вы-то человек проверенный, вдова героя-лётчика. Вы просто подтвердите, что она вам говорила про Аллилуеву, — и мы вас отпустим, вы свидетель, к вам никаких претензий. Ей вы уже не навредите, она сама всё рассказала.

— Я… — Ольга дрогнула. Я видел, как её повело: тон, жалость к Вере, «отпустим». — Ну если она сама уже…

— НЕ ВЕРЮ! — Я хлопнул ладонью по столу так, что она подпрыгнула. — Оля! Вот здесь ломаются девять из десяти. Это его любимый ход: добрый голос, «вы же ей не навредите, она уже призналась». Враньё. Каждое твоё «подтверждаю» — это новый эпизод в её деле и первый эпизод в твоём. Добрый следователь опаснее злого, запомни: злого боишься, доброму веришь. Ответ один, тот же самый, хоть ласково спрашивают, хоть с матом: «такого разговора не помню». Как заезженная пластинка. Твоя сила — в скуке. Следователь любит эмоции, любые: страх, слёзы, возмущение — из эмоций он вьёт верёвки. Из скуки вить нечего.

Она выдохнула, потёрла лицо ладонями. Кивнула. И — я это увидел — что-то в ней щелкнуло: страх пошёл в работу, как у хорошего врача на тяжёлой операции.

— Такого разговора не помню, — сказала она ровно, чуть устало, глядя мне в переносицу. — Если бы при мне говорилось подобное — я бы разговор прекратила.

— … Верю, — сказал я. И не соврал.

Мы гоняли все это два часа. И по итогам я даже получил награду за упорство — скиллы на выборы.

— Выберите новый скилл:

Игра на гитаре Игра на пианино Игра на флейте

Ну такое себе… Квест не закрылся, если Сезин меня примет, я ему что? На флейте сыграю? Вот на Лубянке поржут следаки… Что-то тут разрабы недокрутили. Но дареному коню в зубы не смотрят — что-то выбрать надо было, выбрал пианино. Благо оно и так стояло в комнате.

Закончив с «театральным кружком», мы поели. Ольга быстро почистила картошку, бахнула ее с луком и кусками колбасы на чугунную сковородку.

Жарёха вышла царская — румяная, с золотым луком и сочными кружками колбасы. Мы её и ели со сковороды, двумя вилками, как студенты в общаге, и это почему-то было ужасно вкусно. Ольга разлила по второй, потом, кажется, по третьей.

И тут меня накрыло. Я даже не сразу понял, что это. А потом сообразил: я пьянею. В игре. Комната чуть поплыла, звуки стали круглее, теплее, лицо Ольги напротив — ближе. Здоровье в углу зрения мигнуло:

Опьянение: лёгкое. Реакция снижена. Тревожность снижена.

Ну надо же. Полное погружение, чтоб его: меня и здесь развезло с трёх бокалов грузинского. И знаете, что странно? Мне было хорошо. Впервые за… сколько я тут? Трое суток? Впервые за трое суток мне было просто хорошо, тепло и не страшно. Спасибо тебе, Скайнет, за этот вечер.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Ольга.

— Хорошо у тебя, — честно сказал я. И это было правдой — Отдельная квартира, в туалет в очередь стоять не надо, в городскую баню мыться ходить не надо. Читай книжки, пой песни за пианино…

— Играешь? — поинтересовалась Строева

Проверим, что там накодили разработчики. Я встал, прошел в комнату. Сел на большой круглый табурет. Ольга примостилась на стуле рядом, с интересом меня разглядывая. Я откинул крышку — клавиши, пожелтевшие, тёплые на ощупь. И мысленно потянулся к навыку: играть.

Интерфейс отозвался услужливо: Навык «Игра на фортепиано», уровень 1. Выберите произведение из доступного репертуара.

И развернулся список — школьная классика, простенькое, для начального уровня. Я мысленно ткнул наугад — что-то знакомое, Бетховен, «К Элизе».

И мои руки заиграли сами.

Это было чудно и жутко одновременно. Я не играл — играли руки Ивана, вернее, играла система через них, а я был пассажиром: пальцы сами находили клавиши, кисть покачивалась, а я только смотрел на это сверху, изнутри, как во сне. Ноты всплывали в углу зрения и гасли, отыгранные. «К Элизе» поплыла по комнате — простая, светлая, чуть печальная.

Чем дальше, тем больше в раненом плече разгоралась боль, но я ее не замечал, продолжать играть.

Ольга замерла, закусила губу. Она была где-то далеко, там, вместе с музыкой.

Я закончил с Бетховеном, осмелел. Ткнул в списке дальше — Шопен, тот самый, ноктюрн, что стоял у неё на пюпитре. Руки перестроились, и полилось другое — глубокое, ночное. Ольга смотрела на меня во все глаза, и на лице у неё было написано такое изумление, что я чуть не рассмеялся. Игра-то многозадачная. Интересно, дадут мне какой-нибудь музыкальный квест? Но нет, система молчала.

— Виктор… — покачала головой Ольга, как я доиграл последние ноты. — Ты же оперативник НКВД… откуда?

— Мама учила, — соврал я легко, уже привычно. И тут мне стукнуло в голову — от вина, не иначе.

«Тим, — позвал я мысленно. — А из будущего можно? Ну, музыку. Не из этого репертуара».

— Можно, — отозвался тут же ИИ. — Полный каталог мировой музыки. Но произведения вне исторического периода — сверх базового лимита с тарификацией: одна композиция — один трудодень с повышающим коэффициентом.

Вот так вот. Не стать мне Битлами в одно лицо.

Один трудодень. За песню! Да еще с кэфами. Жаба немедленно вспрыгнула на плечо и заверещала: «Лёша! С ума сошёл⁈ Трудодень — это сотка цифровых рублей!» Я мысленно щёлкнул жабу по лбу. Ладно, один раз живём в Красном коде. Впрочем, в репорт я на эту систему нажалуюсь.

«Давай. Крис де Бург, „The Lady in Red“».

Кошелёк: 8 → 7.

И руки сами легли по-новому.

Из-под пальцев поплыла мелодия, которой в этом мире не было и не будет ещё полвека — тягучая, нежная, обволакивающая, из тех, под которые обнимаются в полумраке. Я вёл её, глядя на Ольгу — рыжие волосы в свете лампы, зелёные глаза, — и до меня доходило, что я, кажется, делаю что-то не то. Или как раз то?

Она слушала, приоткрыв губы. Грудь вздымалась, кулачки сжаты. А когда музыка стихла, спросила тихо:

— Что это⁈ Это ты сам? Сочинил?

— Нет. Слышал где-то. — Я улыбнулся. — Красиво, да?

— Очень, — сказала она и не отвела взгляд.

Между нами повисло что-то — тёплое, тугое, звенящее, как струна. И я, чтобы не спугнуть, чтобы не дать этому оборваться, сделал ход конём.

«Тим. Что-нибудь в четыре руки. Простое. Чтобы можно было вдвоём».

— «Собачий вальс», расширенная версия. Или Диабелли, детские дуэты. Первое — бесплатно, в базовом репертуаре.

— Иди сюда, — сказал я Ольге и подвинулся на табурете. — Ты же умеешь, я видел ноты.

— Я не… — начала она, но уже шла, и уже садилась рядом, тесно, потому что табурет был один и маленький, и её плечо прижалось к моему, а бедро — к бедру, и от неё пахло тем самым, яблочным, домашним…

— «Собачий вальс»! Моя основная мелодия, — сказал я севшим вдруг голосом. — Твой аккомпанемент. На счёт три.

Мы заиграли. Нескладно сначала, она сбивалась, смеялась, я подхватывал, наши руки перекрещивались на клавишах, задевали друг друга, и вот уже пошло, поехало, простенький дурашливый вальс запрыгал по комнате — а мы играли и ухахатывались, и я чувствовал каждое её движение боком, плечом, всей прижатой стороной. Она повернула голову — сказать что-то, — и оказалось совсем близко. Слишком близко.

Мы перестали играть одновременно. Последняя нота повисла и растаяла.

Тишина. Только титан где-то тихо потрескивал остывая, да тикали на комоде чьи-то другие, живые часы с кукушкой.

Я поднял руку — медленно, боясь, что она отшатнётся, — и убрал ей за ухо ту самую выбившуюся прядь. Она не отшатнулась. Она смотрела на меня, и в серо-зелёных глазах уже не было ни настороженности, ни страха — ничего, кроме неё самой, и чего-то беззащитного, распахнутого, что бывает у людей, слишком долго живших в одиночку.

— Витя, — прошептала она. — Не надо. Я же ничего про тебя не знаю.

— Знаешь, — сказал я. — Ты знаешь главное.

И это была, наверное, единственная чистая правда, что я сказал ей за всё время, — хотя я и сам не знал, что́ считаю главным.

Я поцеловал её. Осторожно, едва касаясь, спрашивая. Она замерла — на один долгий удар сердца, — а потом ответила, подалась ко мне, и её ладонь легла мне на щёку, тёплая, чуть дрожащая. Табурет предательски крутанулся под нами, мы чуть не съехали, и это вышло смешно, и мы улыбнулись друг другу в губы, не размыкаясь, и от этой улыбки всё стало просто.

Она встала, потянув меня за здоровую руку. Лампа осталась гореть на кухне — сюда, в комнату, доставал только тёплый жёлтый отсвет да синева зимней ночи из-за окна. У кровати она вдруг застеснялась, замерла, прикрыв ладонью пуговки на блузке, — и я сам стал их расстёгивать, медленно, неловко одной рукой, вторая всё ещё плохо слушалась. Зато не болела.

Под блузкой было бельё — простое, тонкой белой бязи, с узкой полоской ручного кружева по краю, с крючочками на спине вместо всего, к чему я привык. Оно было целомудренное и оттого почему-то волновало сильнее любого другого — как письмо, запечатанное сургучом. Я возился с крючочками, она тихо смеялась над моей однорукой неуклюжестью, помогала, и вино ещё пело в крови, и её кожа в полумраке была как тёплый свет…