Когда я подошёл к небоскребу Скайнет в Сити, у входа уже стояла толпа. Сирены воздушной тревоги выли над крышами, перекатываясь от башни к башне, но очередь они разогнать не могли — она дважды огибала здание, как удав, которому лень переваривать свою добычу и он просто лежит на солнце. Люди стояли, переминаясь с ноги на ноги, а сирена… — это уже много лет был привычный фон. К ней давно привыкли, как к рекламе в лифте.

С крыши соседнего небоскрёба работал боевой лазер. Вспышки били по глазам даже сквозь тёмные защитные очки — каждый разряд оставлял под веками лиловое пятно, которое потом долго таяло. Где-то высоко, невидимая, разваливалась на части очередная дрянь, прилетевшая с запада.

В наушнике пикнуло.

«Рекомендую переместиться в защищённое место, — голос ИИ-Алины был ровный, чуть тёплый, как и всегда. — Вероятность падения осколков дрона в радиусе двухсот метров составляет семь процентов. Дать рекомендации по ближайшему укрытию?»

— Нет, — сказал я коротко.

Алина заткнулась. Я разглядывал очередь и тихо зверел. Тут стоять часа два, не меньше. И это на жаре — с утра обещали тридцать четыре, к полудню за тридцать шесть, ни ветерка, асфальт плавится и дышит, воздух над дорогой дрожит, как над сковородкой. Лето в Москве в последние годы стало злым. Глобальное потепление не миф — я это чувствовал всей своей кожей.

Очередь была почти сплошь из таких же, как я. Парни — двадцать, двадцать пять. Одинаковые в своей разности: кто в дорогих кроссах и с лицом, будто делает миру одолжение, кто в потёртой ветровке не по погоде, нервно листающий что-то в телефоне. Один, с дредами на голове, читал с экрана, шевеля губами — наверно, готовился к собесу. Другой ритмично двигал башкой под музыку. Я таких узнаю сразу. Сам такой.

— Лёха! — донеслось от входа. — Иди ко мне, я тебе место занял!

За специальной загородкой, у самых дверей, мне махал рукой кучерявый худой парень. Майка на нём была с принтом — охранник из «Нашей Раши» за решёткой, снизу подпись «Понять и простить». Тим. Ну конечно, Тим. Мой университетский однокурсник.

Я обрадовался, протиснулся вдоль очереди мимо недовольных. Кто-то цыкнул, кто-то двинул плечом, один негромко предложил мне пойти в конец, но без энтузиазма — лень было даже злиться на такой жаре.

Поручкались.

— Тим, ну что тут? Пускают?

— Пока нет, ждём. — Он ухмыльнулся, полез в сумку. — Зырь, чё у меня есть.

Тим достал раскладной мини-коптер, размером с ладонь, щёлкнул им, как ножом-бабочкой, раскладывая. Дрон с тонким комариным звоном поднялся и завис над нами, и снизу у него, под винтами, раскрылось что-то вроде мини-зонтика — лёгкая плёнка, давшая нам клочок тени.

— Управляется с колец. — Тим пошевелил пальцами, на фалангах блеснули тонкие ободки. Дрон послушно качнулся вслед за движением. — Сам тебя держится, с нужной стороны, по солнцу. Удобно.

— Ты охренел⁈ — Я схватил его за руку. — Сейчас на нас лазер наведётся и отработает.

Вокруг мгновенно заволновались. Люди, секунду назад липнувшие друг к другу в очереди, вдруг отшатнулись, и вокруг нас образовалось пустое пространство — будто мы заразные.

— Да расслабься. — Тим даже не убрал руку. — Он сертифицированный в ФСБ. Все бумаги есть. До сорока сантиметров и с полезной нагрузкой двести грамм. Всё по закону.

— А зонтик как туда впихнули?

— Наноткань. Лёгкая, десять грамм всего. — парень любовно посмотрел вверх на дрон. — Ты глянь, там в центре камера, микрофон. Можно трансляции в ВК гнать. Ща забацаем.

Он залогинился на смартфоне, поднял лицо к дрону, и тот мягко наехал, взяв его в кадр снизу вверх — Тим расправил плечи.

— Здарова, котаны! — парень включил свою эфирную улыбку, ту, что на полтона ярче настоящей. — Мы тут с моим корешом Лёхой, — дрон по движению его пальца плавно повернулся ко мне, и я был вынужден помахать рукой, — ждём начала первого этапа собеса в Скайнет. На работу бета-тестерами первых VR-капсул глубокой реальности! Считайте, что мы те самые первые Гагарины, Титовы, весь отряд космонавтов чохом. Только летим не в небо, а в дип-реальность игры «Красный код». Скоро вы все будете в неё рубиться в своих капсулах, а мы с Лёхой — первопроходцы. Ну и где ещё, скажите, можно поднять двадцать лямов цифровых рублей за бета-тест игры? Нет таких мест!

Он перевёл дух, глянул на цифры в углу экрана смартфона, улыбнулся.

— Кароч. Ждите новых трансляций. Я уверен, что пройду все этапы, отработаю неделю и закачу по итогам такую вечеринку, что вы все обзавидуетесь. Девчонки! Хотите на наше руф-пати — пишите в комменты, прикрепляйте фоточки. Можно без топиков, ха-ха… Шучу, шучу, ВК забанит. Шлите в личку. Ладно, чао, котаны, ждите новостей!

Он опустил телефон, довольно прищурился.

— Лайки посыпались, уже пять штук. Думаю, к концу дня тысячу просмотров подниму! Донатов накидают… Качаем дальше тему.

— Это прям победа! — пожал плечами я — Собес-то не первый и даже не второй. Тут, Тим, топ-блогеры уже побывали все, отметились.

— И никто не прошел в беты! А я пройду!

— Ну-ну…

Я смотрел на него и думал одну простую вещь, от которой почему-то делалось тоскливо. Тим был уверен, что пройдёт. Он вообще был уверен во всём заранее — что пройдёт, что поднимет двадцать лямов, что закатит вечеринку, что девчонки напишут, топики снимут…. Для него всё это уже как бы случилось, осталось дождаться. А я не был уверен ни в чём. Я просто пришёл, потому что мне очень, очень нужны были деньги. И стоял в этой очереди, под чужим зонтиком, под работающим боевым лазером, и не понимал, почему за тест игры — пусть даже игры с глубоким погружением, сном в коме — кто-то готов платить столько, сколько люди не зарабатывают и за десять лет.

— О! — Тим привстал на цыпочки, вытянул шею. — Двинулись!

* * *

Внутри Скайнет впечатлял. Потолки под десять метров, панорамные окна, дорого-богато. Ну и свежий кондиционированный воздух — после уличного пекла меня будто опустили в холодную воду. Я даже на секунду прикрыл глаза.

А когда открыл — на меня смотрел Шварценеггер.

Точнее, манекен Терминатора в полный рост, у самого входа, на подсвеченном постаменте. Половина лица — живая, загорелая, с той самой знаменитой ухмылкой. Вторая половина содрана до металла: голый эндоскелет, тяги, серво, и красный глаз — немигающий, налитой, как капля крови под стеклом. Он горел ровно, не пульсируя, и от этого было хуже, чем если бы мигал. Просто смотрел. На каждого, кто входил. Интересно, могли ли дельцы из Скайнета встроить туда свою камеру с распознаванием лиц?

— Слышал анекдот про Арни? — Тим толкнул меня локтем в бок, упаковывая дрон обратно в сумку — Попадает Терминатор в Россию зимой, в минус сорок…

— И последнее, что слышит, мужики, гляньте! Робот! Да в нем цветнины на сорок кило — закончил я за товарища анекдот — Баян.

— Все то ты знаешь… — вздохнул Тим, кивнул на стеклянную капсулу на столешницы ресепшена — Зачетная вещица, куплю себе такую.

В прозрачной капсуле на подставке стояла железная рука Терминатора. Одна, без тела. Стальные пальцы полусогнуты, будто она только что что-то держала или собиралась схватить. Музейная подсветка, табличка снизу — я не успел прочитать, нас уже двигали дальше. Но рука эта мне почему-то запомнилась сильнее манекена. Манекен хотя бы притворялся человеком наполовину. А рука не притворялась вообще.

Стены холла были увешаны постерами с играми. Хиты, на которых Скайнет подняла миллиарды.

«Двор» — народный мультиплеер про гопническое детство девяностых, неубиваемый хит про районы, гаражи и стрелки стенка на стенку, бандосов, тачки… Нарочито пёстрый, угарный плакат: пацаны на кортах, семечки, магнитофон. Слоган — «Район решает».

«Лифт на 200-й» — вертикальный шутер про подъём по ярусам Сити снизу вверх, сквозь толпы террористов, захвативших небоскреб.

Еще пара-тройка постеров с хитами.

И отдельно, в самой большой рамке, новьё, ещё даже без даты выхода — «Красный код». Тот самый. Плакат был почти пустой: алый фон, серп и молот, сложенные в подобие чипа, и одна строка внизу. «Перепиши историю и спаси будущее, которое мы потеряли». Кучеряво, но ничего не понятно. Надеюсь, дальше объяснят.

Я загляделся, и меня чуть не снесла очередь. Народ толкался, пер в сторону кабинок. Местные манагеры все это разруливали, направляли парней — девушек было совсем мало — к освободившимся терминалам. «Свободна третья». «Седьмая». «Двенадцатая, проходим». Никакой грубости, всё вежливо и быстро, и от этой отлаженности делалось не по себе сильнее, чем от хамства. Хамство — это про людей. А тут работала машина, и мы были в ней деталями, винтиками, которые она сортирует.

— Девятая, — кивнул мне диспетчер.

Кабинка — полузакрытая, с боковыми шторками, на одного. Терминал с прорезью, световое перо на магните, экран. Голос — не Алина, чужой, корпоративный и бесполый:

«Вставьте идентификационную карту».

Я вставил свой id. Экран мигнул, развернул простыню текста — согласие на обработку персональных данных, мелкий шрифт уходил вниз экрана на три. Читать это никто не читал, и я не стал. Расписался световым пером — росчерк повис на экране на секунду и втянулся в экран.

«Предоставьте доступ к вашей медицинской карте ЕМИАС».

Палец на сканер. Терминал думал недолго — пара секунд, — и я понял, что прямо сейчас он листает всю мою медицину, весь чек-ап. Условие я помнил из объявления: свежий, не старше недели. Я сдавался позавчера специально. Общий анализ крови так и вовсе утром пришел.

И вот тут пошёл отсев.

Я этого не видел, слышал. Слева, через стенку, кто-то выругался матерно, потопал мимо. Справа диспетчер вполголоса произнес: «К сожалению, по медицинским показаниям вы не прошли. Выход там». Народ фильтровали и скорее всего по сердечно-сосудистой теме. Искусственная кома это тебе не фунт изюма. Тут надо быть минимально подготовленным.

Мой экран подумал ещё секунду — и загорелся зелёным.

«Этап пройден. Следуйте за сопровождающим».

Сердце в норме, болезней нет, капсулу перенесу хорошо. Машина решила, что я ей гожусь. Я даже выдохнул с облегчением — и тут же поймал себя на этом облегчении и не понял, чему радуюсь.

Менеджеры гнали прошедших дальше, к лифтам. Народу стало заметно меньше. И конечно, там меня уже ждал Тим, целый и довольный, как будто иначе и быть не могло.

— А я что говорил! — Он хлопнул меня по плечу. — Прошли, котан. Мы элита! Наши памятники будут стоять на центральных площадях города.

— Ага, уже отливают.

Мы встали в очередь к лифту. Здесь уже было тихо, без толпы, и можно было говорить.

— Слышь, Лёх. — Тим понизил голос, будто спрашивал что-то неприличное. — А вот честно. Пройдёшь в беты, поднимешь двадцать лямов — куда денешь? Я-то понятно, руф-пати, тачку, шмот, съеду от родаков и дом по Рублевке куплю. А ты?

Я помолчал. Не хотелось всего этого бла-бла-бла, но ведь Тим не отстанет.

— Долг закрою. Шесть лямов. По нейроимпланту.

— По какому?

— Поджелудочная. У матери. — Я смотрел на цифры этажей над лифтом, не на Тима. — Имплант ее диабет контролирует. А он в кредит, на корпорацию. Платежи просрочены, проценты и штрафы конские пошли. На прошлой неделе корпа его душить начала, урезает мощность по вай-фаю по чуть-чуть. Если через месяц не закрою шесть лямов — отрубят совсем. Вернётся диабет. А он у неё тяжёлый, с отёками, тромбами. Мед-ИИ даёт семьдесят два процента, что пойдёт гангрена на ноги.

Тим перестал улыбаться.

— Ампутация?

— Да.

— Хреново, — сказал он тихо. — А кто ставил-то имплант?

— Медицинское отделение Эпла. Ещё до второго ухода из страны.

— Ах, эти…

— Ага. Ушли, поддержку порезали. А платежи как шли, так и идут, представляешь? — Я криво усмехнулся. — Контору в стране закрыли, а долг капает. Списать некому, оспорить негде. Просто капает.

— Вот суки, — с чувством сказал Тим. И это, пожалуй, было самое искреннее, что я за день слышал. — А остальные? Лямов-то двадцать, ты сказал шесть.

— Остальное на себя. — Я секунду подумал, говорить ли. Сказал, но не всё. — Выкуплю и сотру свою чёрную метку. В корп-рейтинге.

Тим глянул на меня иначе. Будто пересобрал картинку.

— Это за тот случай, что ли?

— Ага, — сказал я. И всё. Больше — ни слова.

Тим понял, что больше ничего не будет, и не полез. У него хватало такта хотя бы на это.

Двери лифта разъехались.

* * *

Двадцатый этаж был другим миром. Никаких панорамных окон, глухие коридоры, люди в белых халатах и масках. Нас разводили по медицинским кабинетам — кушетка, дуга аппаратуры, экран сбоку. Тестировали на мозговые волны. Альфа, бэта ритмы и прочие сложные слова.

Медсестра попалась приятная, веселый «пончик», с тёплыми руками. Надела мне на голову шапочку, всю в проводах, поправила, чтобы не давило.

— Расслабьтесь. Дышите ровно. Ни о чём не думайте, просто лежите.

Легко сказать — ни о чём. Я лежал, смотрел в потолок и думал обо всём сразу: о матери, о шести лямах, о красном глазе на входе, о железной руке в капсуле, о слогане «Перепиши историю и спаси будущее, которое мы потеряли». А она следила за чем-то на своём экране, и брови у неё медленно ползли вверх.

Она посмотрела на меня. Удивлённо. И по этому взгляду я понял, что снова прошёл.

— Ну что там у меня? — спросил я.

— Идите в конференц-зал. — Она сняла с меня шапочку, аккуратно смотала провода. — Там вам всё объяснят.

Конференц-зал был в конце коридора. И там, конечно, уже сидел Тим — в первом ряду, обернулся, замахал мне рукой, как родному.

Я сел рядом с ним и огляделся. Из всей утренней толпы, из той очереди, что дважды огибала небоскрёб, нас осталось вот столько.

Я пересчитал.

Двенадцать человек.