Через полчаса, отмывшись под ледяной водой и наскоро перекусив в штабной столовой — перловка с тушёнкой, после вчерашнего окуня что-то совсем не то — меня у лестницы поймал дежурный.
— Товарищ Ковалёв! Гуляев зовёт. Бегом, велел.
Бегом не бегом, но пошёл быстро, гадая по дороге, что на этот раз. «Вызывает срочно» в армии редко что-то хорошее значит.
Комната двенадцать встретила иначе, чем в прошлый раз. Суеты нет, Гуляев возле стола разглядывает большой серый ящик. С медными уголками по рёбрам, с ручкой сверху и двумя широкими брезентовыми лямками, продетыми в кольца, — точь-в-точь заплечный мешок, только великаний, вроде небольшого гроба, поставленного на попа.
— А, Ковалёв! Заходи, дверь прикрой. — Гуляев тронул крышку ящика ладонью, бережно, чуть ли не с нежностью. — Гляди, что тебе выписали.
— Радиостанция?
— Она родимая! ПР2. — Гуляев произнёс это с явным удовольствием, растягивая слова, как фокусник, готовый достать кролика. — Слыхал про такие? То-то. По штату она даже дивизии не положена, а у нас — есть. Мастерские Разведупра выпустили опытную партию, десяток штук на всю Красную Армию, половина осела в Москве, для показа начальству. Округу — три штуки. Ни в Киевском особом, ни в Белорусском ещё и не нюхали такого, а у нас — вот они, лежат. — Он хлопнул по крышке, что-то звякнуло внутри. — И одна из трёх — тебе. Взвод твой — первый в округе, кому такую в руки доверили. Гордись, да не задирай нос.
Гуляев откинул шпингалеты, поднял крышку. Внутри, в гнёздах, обшитых войлоком, лежало хозяйство: сама рация — тяжёлый металлический ящик с ручками настройки и шкалой, ключ на отдельной колодке, моток антенного провода, пара запасных ламп в открытой коробке, батареи — плоские, с чёрными наклейками, и что-то вроде ручной мельницы с рукояткой сбоку.
— Ты радиодело изучал, но на всякий случай напомню — начальник разведотдела штаба взял книжечку-инструкцию, начал показывать мне ПР2 — Диапазон — короткие волны, три поддиапазона, переключаешь вот этим. — Гуляев тыкал пальцем в шкалу. — Режим — только телеграфный, ключом работаешь. Про голос забудь, микрофона тут нет и не будет — конструкторы посчитали, что тяжести и питания на разговоры не напасёшься, а ключ и на слабой батареей тянет далеко. На ключе работать умеешь?
— Учили, товарищ командир.
Он ткнул в батареи:
— Питание — анодная и накальная, комплект, да про запас ещё столько же. Сядут — не беда, вот этим крутишь, — постучал по «мельнице», — индуктор ручной, солдатская механика, не подведёт, были бы руки да сила. Крутить, правда, придётся долго и упорно.
В интерфейсе звякнула, всплыла бесплатная справка от ачивки:
Накальное питание («накал») — низкое напряжение (единицы вольт), которое разогревает нить накала внутри лампы, как спираль в лампочке. Пока нить не раскалится, лампа не работает вообще. На накал ставили толстую батарею (или аккумулятор).
Анодное питание («анод») — высокое напряжение (десятки, а то и сотни вольт), которое подаётся на анод лампы и заставляет через неё идти рабочий ток — то есть собственно усиливать и генерировать сигнал. Ток здесь маленький, но напряжение высокое, поэтому анодная батарея — это набор из множества последовательных элементов.
Грубая аналогия: накал — это «розжиг», разогрев лампы, чтобы она вообще ожила; анод — «рабочее» высокое напряжение, на котором она делает свою работу. Без накала лампа холодная и мёртвая; без анода — тёплая, но бесполезная.
— А по весу как, товарищ командир?
— Со всем хозяйством, с батареями, с антенной — двадцать шесть кило с гаком.
Да… Тащить эту гробину будет сложно…
Гуляев усмехнулся в усы, поняв мои сомнения.
— Мощность десять ватт, Дальность — днем до 100 километров, ночью, когда эфир чище, до тысячи километров, если антенну на дерево повыше закинешь. Тут написано, что такая дальность достигается через отражение ионосферы — командир разведчасти поводил пальцем в книжечке-инструкции — Нет, ну надо же до чего прогресс дошел… Скоро будем звонить голосом на другой континент!
В углу зрения бесшумно всплыло:
Получен предмет: радиостанция переносная (обр. 1935 г., мастерские Разведупра).
Диапазон: коротковолновый, три поддиапазона. Режим: только телеграфный (ключ), голосовая связь не предусмотрена.
Питание: сухие батареи (комплект + резерв), ручной индуктор.
Дальность связи: до 1000 км (ночь), до 100 км (день) — при благоприятных условиях.
Вес комплекта: 26,4 кг.
Статус: секретно, единичный образец. Учтено по описи войсковой части.
— Теперь — к делу, самому скучному. — Гуляев потянулся к папке, выложил на стол несколько разлинованных книг и официальных бумаг. — Тут распишись — журнал учёта секретной техники по отделу. Тут — акт приёма-передачи, в двух экземплярах, один тебе, один мне в дело. И вот здесь ещё, у особиста отдельная роспись потребуется: проинструктирован, головой отвечаешь за сохранность и неразглашение.
— А где особист? — поинтересовался я, внутренне холодея
— В полку. Приедешь, как раз познакомишься с ним.
Гуляев тяжело вздохнул. Видимо, ничего хорошего от знакомства он не ждал. Поди этот товарищ поучаствовал в «карьерном росте» начальника разведотдела. Арестовав предыдущего….
Расписался четыре раза, с той же завитушкой — «Ковалёв», — которой уже начинала обрастать чужая фамилия, будто своя.
Закрыв последнюю книгу, Гуляев поднялся, кивнул на ящик:
— Бери, неси аккуратно. И вот что, Ковалёв. — Он вдруг стал совсем серьезным, ткнул пальцем в крышку. — Я не для красного словца распинался. Уронишь по дороге, утопишь на переправе или ещё как — пойдёшь под трибунал, и меня следом потащишь. Так что смотри в оба!
— Есть не утопить, товарищ командир.
Поднял ящик за лямки, прикинул вес на плечах, шагнул к двери.
— В дороге глаз с неё не спускай, — уже вдогонку сказал Гуляев.
Какой же он нервный!
— Ни на минуту не оставляй, хоть до ветру пойдёшь — с собой бери, рядом ставь. Секретное оборудование, как я уже сказал, головой отвечаешь. До полка доберёшься — сразу, на узел связи, к их начальнику. Сдашь под роспись, они опечатают, оприходуют по всей форме. Сам не крути, не балуйся — команду на работу дадут отдельно, когда шифры пришлют. Всё ясно?
— Так точно, товарищ командир.
— Ну, ступай.
Полуторка стояла во внутреннем дворе, урчала натруженным мотором, воняла бензином и разогретым железом. Кузов был наполовину забит каким-то скарбом — мешки, ящики, свёрнутый брезент, — и рядом со всем этим хозяйством, покуривая, стоял чернявый молодой солдат, пилотка сдвинута на затылок, зубы белые, улыбка до ушей.
— Красноармеец Колыванов. Петро — представился он, вскинув руку к пилотке и быстро выбрасывая папиросу в урну — Шо везём, товарищ командир, га? Важное, чи шо?
— Оборудование. Служебное, — коротко ответил я, устраивая чемодан в кузов. На автомате проверил Наган в кобуре, что забрал из оружейного сейфа, мысленно пересчитал патроны в ТТ за ремнем. Если не будет серьезной заварушки — отобьюсь.
— Ясно, ясно, не наше дило, — весело согласился водитель. — Сидайте краще в кабину, товарищу командире, бо ззаду розтрясе на цих вибоинах так, шо кишки з горлом поминяються мисцями.
Забрался в кабину, пристроил ящик радиостанции между ног, придерживая лямку рукой, — так, чтобы даже на ухабе не мотало далеко. Петро сел рядом, мотор взревел, полуторка дёрнулась и покатила со двора.
В дороге водитель, не дожидаясь вопросов принялся трещать без остановки на суржике, легко перескакивая с одного на другое. Понимать его было не так легко, как я ожидал, но постепенно приноровился.
Ругал Петро дорогу — «тут як не яма, так вибоина, а як не вибоина, так яма, дорожники, бодай им добре було». Жаловался на «старого коня» — полуторку, которая, по его словам, «ще самого Будьонного возила, не меньше». Расспрашивал, надолго ли я в Тирасполь, сам напросился или загнали, и, не дожидаясь ответа, уже рассказывал про своё село под Первомайском, про сестру, что вышла за тракториста, про то, какие в Одессе девчата — «тильки свисни, зразу дєсять оглянеться», — и снова, без перехода, про ямы на дороге.
Город расступался неохотно — сперва каменные фасады центра, потом одноэтажные окраины с палисадниками, потом акации в белом весеннем цвету вдоль обочины, а дальше и вовсе — степь: вспаханные поля, редкие хутора, пирамидальные тополя вдоль шляха, вытянувшиеся, как на поверке.
При очередном упоминании «дєвчат» рука сама потянулась к нагрудному карману гимнастерки, где со вчерашнего дня лежал сложенный вчетверо листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие, — почерк человека, привыкшего к линиям. Зоя Тихославская, кинофабрика, отдел декораций….
Катер, огни Одессы над тёмной водой, патефон и протяжное про кочегара, что умер в чужом море. Голубые глаза, разглядывавшие меня в упор, спокойно и без жеманства. Двор под фонарём, Гриша-биндюжник, обиженно хлопнувший ставень тёти Ады, которая хотела «продолжение банкета». И Зоя, присевшая на приступок, торопливо пишущая на коленке, — будто боялась передумать.
Полуторку тряхнуло на ухабе, ящик между ног качнулся, и я вернулся обратно к дороге, к границе, к новому взводу…
Петро оказался болтушкой, я и поддакивать перестал, только мычал в нужных местах да изредка подкидывал вопрос, направляя этот мутный поток суржика в нужное мне русло. Потому что про полк, куда я ехал, я не знал ровным счётом ничего, а лучшего источника, чем трепливый водитель, ещё поискать. Штабные цедят каждое слово кося глаз на особиста, а красноармеец Колыванов сыпал без цензуры, и к концу первого часа дороги я знал о своём новом месте службы больше, чем из любой сводки.
Полк, к которому был приписан мой взвод, оказался Кировским — и таким стал недавно. Раньше ходил просто номерным, а как в декабре в Смольном застрелили Кирова, так имя и присвоили, за заслуги. Теперь он «именной», гордиться велено, ну красноармейцы и гордятся, а куда деваться. Даже в ленинской комнате сделали отдельную стенгазету про главу Ленинграда. Петро ходил, читал, проникся. А я проникся тем, как раскрывается игра. Бери нужного непися, поддакивай ему и экономь на трудоднях Тиму. Очень полезный навык для геймера!
Полк был кадровый, полнокровный — не то что тыловые, где на роту два бойца да писарь. Три стрелковых батальона, в каждом по три роты, а к ним, как водится, отдельный взвод пулеметчиков со своими «максимами» — гроза учений. Была полковая батарея — короткоствольные пушчонки на конной тяге, «полковушки», которыми артиллеристы форсили перед пехотой. Петро вспомнил команду связи с катушками да телефонами, конных разведчиков — лихой народ, гарцевали по гарнизону, задирали нос. Ну и сапёры куда я был приписан. Именно там находился мой секретный взвод. Были еще полковая школа, где из грамотных бойцов ковали младших командиров; и весь неизбежный тыл — кухни, обоз, лазарет, библиотека, склады…
Все подразделения базировались в Тирасполе, на окраине города, в «Красных казармах» — бывшей царской военной слободе. Плюс рядом были доты и дзоты укрепрайона, которые в ходе учений полк быстро должен был занять и отразить атаку подлого румына. Ну это было в сценариях тех учений, в которых участвовал Петро. Понятно, что другой конвертик в штабе, где полк, не обороняется, а наступает через Днестр в Румынию — никому не показывали.
Про командование Колыванов говорил с той смесью страха и любви, какая бывает у солдата к хорошему, но крутому начальству. Комполка, Олейников — из старых, ещё Гражданскую прошёл, мужик, по словам Петро, справедливый, но лютый: голос не повышает, а провинившийся сам бледнеет и падает в обморок. Хозяйство держит крепко, полк на хорошем счету в дивизии, чуть ли не первый по стрельбе и другим показателям. Комиссар, Шведко — этот, наоборот, говорун, любитель собраний и красного словца, вечно про бдительность и классового врага, но, по всему, безобидный. А вот особиста Петро поминал вполголоса и без имени, будто боялся накликать, — и от этого мне сразу сделалось знобко: с этим товарищем мне ещё предстояло тесное знакомство.
Но интереснее всего было то, что Петро, сам того не понимая, вывалил про мой собственный взвод.
Его во всём гарнизоне считали чудным, ни к селу ни к городу. Собрали недавно, минувшей осенью, не из молодняка, как обычно, а наоборот — сгребли по ротам старослужащих. Отобрали лучших — и тем оголили роты, отчего командиры до сих пор косятся и зубами скрипят. А что с этим взводом делать дальше — толком никто не знал. На стрельбах и маневрах он не с полком, и не с ротой саперов, сам по себе. Подчинение мутное — вроде и при полку квартирует, а команды идут из разведотдела дивизии. Ни в наряды его толком не суют, ни на хозработы, — берегут для чего-то, а для чего, ни Петро, ни, похоже, само начальство сформулировать не могли. Ходили слухи — то ли на границу их пустят, за реку, то ли ещё какая тайная затея. Красноармейцы промеж себя звали взвод по-разному, чаще насмешливо, а бойцы задирали нос: мол, мы не пехота, нас зря не гоняют.
Я слушал и мысленно усмехался. Вот оно как. Гуляев в штабе назвал это «сапёрно-маскировочный», по справке Тима — «зародыш спецназа», а тут, на земле, всё выглядело куда прозаичнее: непонятная команда старослужащих, которую сколотили под большую идею где-то наверху, спустили в полк и забыли объяснить, зачем. Классика. Хорошая новость — люди отборные. Плохая — они уже полгода варятся без дела и без ясной задачи, а хуже этого для красноармейцев нет. Мне их принимать, мне и придумывать, чем занять. Иначе, как говорится в военной пословице, «солдат без дела — потенциальный преступник».