Я стоял за штабелем шпал и думал, а плашка «Принять / Отклонить» висела в углу зрения и ждала.

Отговорок нашлось бы много. Чужой человек, высокий риск, а у меня своих по горло. Но я уже знал за собой эту слабость — не проходить мимо того, что игра подсвечивает как событие, — и знал, что не прощу себе, если отвернусь и потом всю дорогу буду гадать, чем кончилось. Может там не один квест, а целая цепочка? Да и человеческое что-то во мне, ещё не до конца вытравленное этими двумя неделями, тянуло не дать зарезать спящего.

«Принять».

И тут же понял, что затянул с размышлениями. Пока я взвешивал, за штабелем стало тихо — те двое уже снялись и ушли. Ни голосов, ни шагов. Я достал пистолет, взвел его. Потом выглянул — пусто, только цепочки следов на присыпанном снегом гравии уводили в сторону путей, туда, где темнел длинный пассажирский состав.

Надо торопиться. Если хочу успеть — придется бежать.

Я активировал «Тихий шаг», кинулся следом, огибая штабеля, перепрыгивая рельсы. Пассажирский стоял один, длинный, тёмный, редко освещённый — почти все окна черны, вагоны спят. Воры нырнули куда-то в голову состава, но какого именно вагона, я не видел, следов уже нет и гадать было некогда. Я вскочил на подножку последнего вагона, рванул примёрзшую дверь и оказался внутри.

В вагоне было темно, тепло и тихо. Спали на полках, храпели, посапывали, ворочались — ночной поезд, глухой час, весь этот усталый дорожный люд забылся под стук стоящего на месте состава. Я пошёл по проходу, быстро и тихо, вглядываясь в номера купе, вслушиваясь. Прошёл вагон, тамбур, другой вагон — спящие, спящие, тусклая лампа в торце. Где? Которое купе, который вагон? Я потерял их. Я шёл наугад, всё быстрее, и внутри нарастало злое отчаяние: не успел, прозевал, пока думал.

И тогда я услышал.

Из купе впереди, в глубине очередного вагона, донёсся звук — сдавленный, страшный, ни на что не похожий. Хрип. Возня, глухой удар, снова хрип. Я рванул туда, распахнул дверь.

В тесном купе, в полумраке, боролись.

Один человек валялся на полу между полками, скорчившись, держась обеими руками за голову, — оглушённый, со следами крови. А на нижней полке двое сплелись в смертельной схватке. Молодой мужчина лет двадцати пяти, крепкий, широкоплечий, в окрававленной нательной рубахе, лицо перекошено, на лице звериный оскал борьбы за жизнь. Второй спиной ко мне, его душил. И я с ужасом увидел, что в груди у первого, справа, по самую рукоять, торчал нож. А он, с клинком в груди, из последних сил боролся за жизнь, хрипя, выкатив глаза.

Дальше я действовал раньше, чем успел подумать.

Я ударил того, что был сверху, — рукоятью ТТ по голове, коротко, зло, чтобы оглушить, сбросить с «бобра». Но не рассчитал. В тесноте, на адреналине, со всей дури — удар вышел сильный, я услышал, как хрустнуло под сталью, и вор обмяк мгновенно, не вскрикнув, повалился набок с проломленной головой. Мужчина освободившись, откинулся на полку, и нож в его груди дёрнулся вместе с ним.

Второй, тот, что валялся на полу оглушённым, зашевелился, стал подниматься, шаря рукой за поясом. Я развернулся и ударил и его — так же, рукоятью, наотмашь, не помня себя. И снова не рассчитал. Кость виска подалась под металлом с тем же тошнотворным хрустом, и он осел, ткнувшись лицом в пол, и больше не двигался.

Всё стихло.

В купе стоял тяжёлый дух — разлитая водка, перегар — и в него уже вползал другой запах, густой, железный. Крови! Я захлопнул дверь купе, задвинул щеколду — на автомате, не соображая зачем, просто чтобы отгородиться, — и обернулся.

Трое. Двое воров и пассажир. И все трое кончались у меня на глазах.

Вор с проломленной головой ещё сипло, редко дышал, и по телу его пробегала мелкая судорога, но это было уже не жизнь, а её вытекание. Второй не дышал вовсе. А «барин» лежал на полке, запрокинув голову, и хрипел — коротко, булькающе, с каждым разом реже, и на губах его пузырилась тёмная пена, и нож стоял в груди, как поставленный. Он смотрел в потолок мутнеющими глазами и уже никого не видел. Похоже ему пробили легкие.

«Тим, что делать?»

«Медицинская справка, два трудодня. Подтверждаете?» — отозвался Ии. Вот же сука!

Подтверждать уже не было смысла, пассажир тоже кончился. Глаза остекленеле, он перестал дышать.

И тут поезд тронулся. Я еле успел схватиться за поручень, чуть не упал на трупы.

Что теперь делать⁈

Заперт в купе. Три трупа, кровь на руках, на рукояти, на полу. За стенкой спят люди.

И тут, будто дождавшись, пока всё стихнет, в углу зрения проступило — холодно, без всякого сочувствия:

Задание «Чужая беда» — ПРОВАЛЕНО.

Цель (не допустить гибели пассажира) не выполнена: объект защиты мёртв.

Награда за задание: отсутствует.

Получен дебаф: «Нервное истощение» (12 часа).

— Сила −1

— Скорость −1

— Интеллект −1

— Регенерация замедлена.

Причина: сильный стресс, всплеск и спад адреналина, переутомление.

Я прямо на шкуре почувствовал этот дебаф. В глазах помутнело, мысли потекли вяло, почувствовал упадок сил.

Спасибо, обрадовали разрабы…. Мало того что не спас никого и уложил двоих, так ещё и по всем статам просадка — руки-ноги ватные, соображаю через раз.

Некстати. Всё было некстати.

Что же теперь делать?

* * *

Не знаю, сколько я простоял так, привалившись к запертой двери, — минуту, две. Тело колотило крупной дрожью, ноги держали еле-еле, в глазах плыло. Нервное истощение, минус к силе, минус к скорости, минус к соображению — система не соврала, я и правда был выжатой тряпкой. Но выжатая тряпка в запертом купе с тремя мертвецами — это не тот, кем можно оставаться.

Соберись, Лёха. Соберись и работай.

Я разжал сведённые пальцы, отлепил от рукояти ТТ ладонь, сунул пистолет за пояс. Выдохнул. И принялся за дело — то самое, от которого ещё три недели назад меня бы вывернуло наизнанку, а теперь я просто делал его, потому что надо было выжить.

Сначала — воры. Я обшарил обоих быстро и у них нашлось то, что и должно найтись у поездной шпаны. Паспорта — два, мятые, замусоленные; я мельком глянул фамилии, ничего мне не говорящие, и сунул в карман, пригодятся, документы в этом мире дороже золота. Деньги — приличная пачка мятых купюр, двести сорок три рубля с мелочью. Одна финка — вторая торчала в груди пассажира — узкие, острые, в крови. Папиросы и треугольный железнодорожный ключ — тот самый, которым отпирают вагонные двери и служебные ходы, вещь для поездного вора незаменимая, а теперь и для меня тоже весьма полезная. Ещё какой-то инструмент — отмычки, свёрнутая проволока, кастетик. Всё в карман, всё сгодится.

Потом я, морщась и сжав зубы, вытащил финку из груди пассажира, тщательно протер платком, который нашел в кармане одного из воров. Второй нож тоже. И, вытирая, задумался, глядя на два тела с проломленными висками.

Взгляд упал на бутылку. Початая водка, та самая, что проводник из-под полы продал пассажиру, — стояла на столике и там была еще половина. И меня осенило.

Я поднял бутылку, разжал одному вору зубы и влил ему в горло. То же со вторым — плеснул на лицо, на грудь, чтоб разило. Пьяные. Я сброшу их с поезда на ходу, где-нибудь на насыпи, на повороте, и картина сложится сама: перепились, вывалились на ходу, расшиблись о насыпь. Проломленные головы? А вот об эти самые камни и проломили, падая с несущегося поезда. Пока патологоанатом в какой-нибудь глуши будет разбираться, где удар рукоятью, а где — о щебёнку на скорости, если вообще станет разбираться над двумя безвестными пьянчугами без свидетелей… Нет, шпана исчезнет чисто. Двое пьяных выпали из поезда — эка невидаль.

С ворами было решено. Теперь мертвый пассажир.

Я повернулся к нему, стал разбирать его вещи, и с каждой находкой картинка складывалась всё яснее — и всё интереснее.

Документы — во внутреннем кармане пиджака, что висел у входа в купе и ещё пачка в портфеле. Я разложил их на полке под тусклой лампой. Большой запечатанный конверт. Командирское удостоверение. Предписание. Командировочные, проездные, выписка.

Передо мной, строчка за строчкой, вставал человек, которого я убил просто потому, что стормозил и сразу не пошел за налетчиками.

Ковалёв Николай Петрович, двадцать пять лет. Командир взвода — краском. Предписание — Ковалёв Н. П. направлялся к новому месту службы: в распоряжение штаба 51-й стрелковой Перекопской дивизии, Украинский военный округ. Краском только что окончил командные курсы — специальные, судя по грифам и формулировкам. И ехал принимать под начало взвод. Не простой — я вчитался в бумаги и присвистнул про себя: сапёрно-маскировочный. Сапёры, ага. Знаем мы этих сапёров у самой границы.

Я открыл чемодан. Кожаный, добротный — тот самый, из-за которого воры и позарились. А внутри — форма, командирская, аккуратно сложенная. Гимнастерка с двумя кубарями. Пара крепких сапог, ремни, уставные бриджи-галифе. Плюс шинель, буденовка. И оружие — наган в кобуре, к нему бумаги на ствол с номером. Всё, что нужно командиру, прибывающему к новому месту службы. Всё, что нужно, чтобы… стать им.

Я еще раз посмотрел удостоверение личности. На обложке — герб и надпись: «Народный комиссариат обороны Союза ССР». На развороте, слева, там где должна быть фотография, записаны приметы. Рост — средний, телосложение — крепкое, волосы — темные, глаза — карие, лицо — овальное, славянского типа. Особые приметы — отсутствуют.

Справа была надпись Представитель сего Ковалёв Николай Петрович состоит на действительной военной службе в… и дальше шла непонятная аббревиатура уч.б. №124 Разведупра. Печать, подпись, дата — 12.12.34

Чью подпись не разобрать — расшифровка нач.уч.б. Акубов В. Н.

Я еще раз перечитал описание внешности, посмотрел на себя в зеркало на двери. Это же вылитый я!

Едва мысленно примерил на себя чужое имя и чужую судьбу, как в углу зрения вспыхнуло — торжественно, весомо, не так, как обычные плашки:

Обнаружена возможность: присвоение личности. Инициировано задание: «Личина».

Тип: сюжетообразующий, длительный.

Условие: принять личность командира РККА Ковалёва Н. П. Прибыть к месту службы (51-я стрелковая Перекопская дивизия), легализоваться, не быть разоблачённым.

Особые требования: соответствовать роли (воинские навыки, устав, поведение). Разоблачение = провал = высшая мера.

Награда: доступ к воинской ветке развития, новая социальная роль (командир)

Скрытые угрозы: [прошлое Ковалёва], [▓▓▓▓].

Риск: критический, постоянный.

Принять / Отклонить.

Я смотрел на эту плашку, на «принять / отклонить», и чуть не засмеялся. Какое там «отклонить». Отклонишь — и что, поедешь дальше в собачьем ящике, беглым Иваном с плашкой «разыскивается» на голове? Нет уж. Игра предлагала мне не выбор, а спасательный круг, обмотанный колючей проволокой: стань краскомом, влезь в его шкуру, поезжай к самой границе — там будет весело!