Решился идти на дело я только девятого февраля.

Два дня ходил вокруг да около, примеривался, тянул. Не трусость — расчёт: соваться к Кремлю без подготовки нельзя, а подготовка требовала того, чего у меня не было, — времени наедине с квартирой и уверенности, что Ольга не вернётся некстати. Девятого всё сошлось: она заступала на сутки, до утра десятого квартира была моя. Ушла затемно, чмокнув меня в щёку и наказав есть суп и не геройствовать. Про «не геройствовать» — это она в точку, конечно. Знала бы куда я собрался…

Инструмент я собрал загодя. Лома у Ольги, ясное дело, не водилось — а вот кочерга от титана, длинная, тяжёлая, с крюком на конце, вполне годилась, как рычаг. И ящик с инструментом, что остался от мужа, — я нашёл его в кладовке ещё давеча: молоток, зубила, долото, стамески, напильники, всё в масле, прибрано хозяйской рукой. Строев, царствие небесное, был мужик обстоятельный. Снова он меня выручал из гроба, вещами: кепкой, машинкой для стрижки, а теперь инструментом. Я даже мысленно его поблагодарил: спасибо, командир, пусть земля или что там у тебя… будет пухом.

Собрал холщовый мешок: кочерга, молоток, долото, стамеска, огарок свечи — фонарика у Ольги не было, спички, тряпьё — обмотать боёк. Дождался глухого часа — за полночь, когда город спит, а до утренней движухи ещё далеко, — надвинул кепку, поднял воротник и вышел.

Москва спала. Оттепель к ночи прихватило морозцем, лужи затянуло ледком, он хрустел под ногами предательски громко. Я не жался к стенам, не прятался, от патруля с собакой не убежишь. Но старался заранее проглядывать улицы вперед, чтобы не натолкнуться на неприятный сюрприз. Ну и сжимал в кармане ТТ. Отобьюсь.

До Кремля дошёл дворами, кружа, проверяясь. У Тайницкой было пусто и черно — фонари редкие, набережная безлюдна.

Я нашел люк, подсунул крюк кочерги под чугунный край, налёг. Крышка немного примёрзла, вросла в лёд. Я давил, кряхтел, сердце колотилось так, что казалось — слышно на стене. Интересно там есть часовые? Засек бы я их по свету фонариков?

Наконец лёд хрустнул, крышка подалась, пошла — я сдвинул её ровно настолько, чтобы протиснуться, не больше. Из чёрной дыры пахнуло сыростью, холодом, стоячей водой. Я сунул ноги в проём, нащупал ржавые скобы-ступени, вбитые в стенку колодца, и полез вниз, в темноту, задвинув за собой крышку почти до конца — оставил щёлку, чтоб не заклинило намертво и не примерзло заново.

Внизу была галерея.

Я запалил свечу — руки чуть дрожали, спичка ломалась, — и жёлтый огонёк выхватил свод. Старая кладка, белый камень пополам с крупным кирпичом, низкий коробовый свод, по полу — тонкая наледь и палая труха веков. Ход уходил в обе стороны, в черноту. Пахло землёй, известью, мышами. Тихо было так, что я слышал собственную кровь в ушах. И — странное дело — здесь, под землёй, страх отпустил. Наверху, под открытым небом у кремлёвской стены, я был как на ладони. А тут, в утробе, в тайном ходе было почти спокойно.

Отец говорил: боковое ответвление, южная стена, ниша с крестом. Я пошёл, считая шаги, ведя свечой по стенам. Ответвление нашлось — низкий отнорок вправо, пришлось согнуться. И в конце его, в торце, в южной стене, — она. Кладка. Заплатка из кирпича, явно моложе окружающего камня, положенная кустарно, вкривь, на скорую руку. А поверх, по центру, — крест. Маленький, косой, намалёванный известью, оплывший, но различимый. Метка.

Вот оно.

Я приладил свечу в трещину камня, размотал тряпьё, обмотал боёк долота — чтоб глуше. Приставил жало к шву между кирпичами, примерился, ударил. Глухой тюк. Ещё. Старый известковый раствор — не цемент, слава богу, — крошился, сыпался. Я вёл долото по шву, по периметру одного кирпича, того, что с краю, расшивал его со всех сторон. Первый кирпич не давался долго — сидел плотно, зараза, я взмок, стянул полушубок, бил, поддевал, качал. Потом он вдруг стронулся — пошёл, поехал, — и я вынул его, вытянул на себя, и он лёг мне в ладони тяжёлый, холодный.

Дальше — легче. Один вынут — остальные пошли как по маслу: расшатывались в осиротевших гнёздах, вынимались руками, почти без молотка. Я разбирал кладку кирпич за кирпичом, складывал их тихо в сторонку, и чёрный проём рос, дышал на меня спёртым, вековым воздухом. Когда дыра стала с голову, я поднял свечу и сунул её внутрь.

Ниша. Глубокая, в локоть. И в ней — свёрток. Промасленная тряпица, вернее уже задубевшая, ссохшаяся, обвязанная бечёвкой. Я взял свой клад — тяжёлый, увесистый, отозвался в руке знакомой плотной тяжестью, которую ни с чем не спутаешь. Развязал бечёвку, развернул промасленную ветошь.

Золото.

Кружочки тускло блеснули в свете свечи — тяжёлые, желтоватые, с профилем последнего императора. Николаевские червонцы, десятки, царской чеканки. Я пересыпал их с ладони на ладонь — холодные, гладкие, звякнули тихо, богато. Не пачка бумажек — золото, настоящее, вечное, которому плевать на курс, на войны и вождей. Отцовская заначка на чёрный день. Вот он и настал, чёрный день, батя, чернее некуда. На эти деньги мать в Астрахани вполне нормально устроится.

Интерфейс мягко звякнул:

Задание «Наследство» — ВЫПОЛНЕНО. Тайник обнаружен. Получено: золотые монеты (царский червонец) — 23 шт. Награда: 60 трудодней. Поздравляем! Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 4. Открыта ветка развития: «Кладоискатель» (чутьё на тайники, скрытые полости, спрятанное; оценка построек на предмет схронов).

Двадцать три червонца. Шестьдесят трудодней сверху. Уровень четыре. И новая ветка — «Кладоискатель», нюх на спрятанное. Я хмыкнул: в самую точку, прям самое то. Еще разок спасибо, Скайнет! Ссыпал монеты обратно в тряпицу, туго обвязал, сунул за пазуху, под рубаху, к телу — тяжёлый холодный ком у сердца.

Кошелёк потолстел, золото грело грудь, квест закрыт. Пора было выбираться. Умный человек на этом бы и остановился — взял своё и ушёл. Но я же не такой! Слабоумие и отвага. Вот мой лозунг.

Я стоял в древней галерее, под кремлёвской стеной, со свечой в руке, и смотрел в ту сторону, куда уходил ход дальше — не к выходу, а вглубь, в черноту, под Кремль. И меня разбирало. Куда он ведёт? Отец про ход ничего не говорил — только про тайник. А галерея шла дальше, поворачивала и тянулась во тьму.

Один раз живём. Или сколько тут играют? Только гляну — и назад.

Я пошёл. Свеча плыла впереди, выхватывая свод, повороты, ответвления — ход ветвился, но главный рукав читался, широкий, торёный. Я шёл, считал шаги, прикидывал направление — и чем дальше шёл, тем яснее холодело внутри от одной догадки.

Кладка менялась. Древний белый камень сменился кладкой поновее, поаккуратнее — реставрация, те самые, о которых говорил отец: расчистили, засекретили. Пол пошёл ровнее, где-то под ногой хрустнула бетонная крошка. Свод укрепили, кое-где — свежая кирпичная перевязка, скобы, следы недавних работ. Это уже не заброшенный лаз. Это ход, который знали, чинили, вели. И направление…

Я остановился. Прикинул путь, что прошёл от Тайницкой. Расстояние. Я был уже не под стеной. Я был внутри. Под Кремлём. Ход вёл меня в самое сердце — туда, где дворцы, соборы, где кабинет из моего сна, где человек с рябым лицом.

Свеча дрогнула в руке.

* * *

Свеча дрогнула в руке, но я пошёл дальше.

Ход поднимался — плавно, ступенями, изгибаясь. Он больше не был заброшенным лазом: под ногами твёрдый пол, стены укреплены, своды подшиты. И он начал снова ветвиться — вправо, влево уходили узкие отнорки, глухие, с нишами. Я совался в них по очереди, светил — и в одной наткнулся на такое, от чего по спине пробежал холод.

В торцевой стене отнорка, на уровне глаз, был глазок. Не дырка — устроенная еле заметная щель со деревянной «шторкой». А рядом, ниже, — раструб слуховой трубки, медный, уходящий в толщу стены. Кто-то оборудовал этот ход, чтобы смотреть и слушать. Тайно, за теми, кто снаружи. И не только. Под «шторкой» была защелка и маленькая дверная ручка.

Я тщательно ощупал периметр отнорка. Тут явно была дверь! Но очень точно подогнанная, не заметить. Я задумался. Кто это сделал? Старая ли это царская затея, чекистская ли выдумка, — но само существование этой системы, глазков и трубок, и тайных дверей, вмонтированных в не менее тайный лаз под самым сердцем власти, было тревожным. За кем тут подглядывали? За вождями? Друг за другом? За всеми сразу? Можно заглянуть к кому угодно?

Я потянулся к Тиму — по привычке, машинально: где я, что надо мной, что это за трубки…

И впервые за всё время игры Тим не ответил.

Точнее, ответил не он. В углу зрения, там, где обычно разворачивалась справка, проступило сухое, холодное:

Внешний контур недоступен в текущей зоне. Зона повышенной секретности. Уровень доступа наблюдателя недостаточен. Требуется навык «Разведчик» (ветка «Тень»), уровень 4. Доступно: базовый интерфейс. Недоступно: справки, навигация, идентификация объектов.

Ничего себе! Голос, который был со мной с первой минуты, который за трудодень выдавал что угодно, — замолчал. Я остался один. По-настоящему один: без подсказки, без ИИ за плечом, в тайном ходе под Кремлём. Значит, дальше — своей головой.

А раз своей головой — то вот они, глаза и уши, вмонтированные в стену. Грех не воспользоваться.

Я задул свечу — на всякий случай, чтоб не выдал огонёк, — и в полной темноте приник к слуховой трубке. Приложил ухо к холодному медному раструбу.

Сначала — ничего. Гул, шорох крови в ушах. Потом, издалека, глухо, как из-под воды, — звуки. Шаги. Скрип половицы или стула. И — голос.

Телефон. Звякнуло, щёлкнуло — явно сняли трубку.

— Приёмная товарища Сталина. Дежурный секретарь слушает.

Вот это номер… Я вжался ухом в медь, поколебавшись, открыл шторку глазка. Щелочка была очень маленькая, видно было еле-еле, из приемной ударил по глазам свет. Я поморгал, пригляделся. Шкафы, рабочий стол, немолодой плешивый мужчина в костюме с трубкой телефона.

— Нет. Товарища Сталина в Кремле сейчас нет. — Пауза. — На Ближней даче, с вечера уехал. Да. Если срочное — я записываю и передам утром, как обычно. Или звоните в Кунцево, дежурному по даче. — Снова пауза, шелест бумаги. — Нет, до утра его тут не будет. Что? Да, записал. Хорошо. Передам.

Трубка легла на рычаг. Скрипнул стул. Секретарь зевнул, прошёлся, переложил что-то на столе, снова сел. Ночь, скука…

Я стоял в темноте, вжавшись в стену, и в голове у меня начали крутиться шестеренки. Прямо был слышен их ход.

Запалив свечу только у самого выхода, я двинулся назад — тем же путём, к нише, к колодцу, к ночному городу. Золото грело грудь, в голове зрел план. Пока очень расплывчатый, без конкретики.

Я выбрался наверх, осмотрелся. Пусто. Осторожно задвинул люк, отдышался морозным воздухом — и пошёл домой, к Ольге. Я был точно уверен — сюда придется вернуться.