Ксавий Вельдмар

Я сидел за шатким деревянным столом в «Пьяной Мантикоре», глядя на пустую глиняную кружку, и чувствовал, как внутри медленно закипает неприятное, липкое предчувствие беды.

Хозяин таверны — здоровенный тролль по имени Громых — стоял надо мной, скрестив могучие руки на груди, и смотрел так, будто я был ему должен не пару золотых, а всю его жизнь и ещё половину таверны в придачу.

— Ну что, господин бывший аристократ? — пророкотал он низким, тяжёлым голосом. — Счёт. Платить будем или как?

Я поднял голову и улыбнулся самой своей обаятельной, самой отработанной улыбкой, которая обычно спасала меня в самых сложных ситуациях.

— Громых, старина, ты же меня знаешь уже много лет. Я всегда плачу. Просто сейчас… временные трудности. Завтра всё будет. Слово Вельдмара.

Тролль даже не моргнул. Его огромная зелёная физиономия осталась совершенно неподвижной.

— Вельдмара? — переспросил он с откровенной издёвкой. — Такого больше нет. Ты теперь просто Ксавий. И ты должен мне восемь золотых и четыре серебряных. За выпивку, за закуску и за то, что твои «друзья» разбили два стула и один стол.

Я обвёл взглядом зал в поисках поддержки. Ещё десять минут назад за этим столом сидело четверо моих старых приятелей — Ренальд, Марк, Ториан и молодой лорд Вейр. Они смеялись, хлопали меня по плечу, заказывали выпивку и уверяли, что «всё будет хорошо, брат, мы же всегда вместе».

Теперь стол был пуст.

Они исчезли. Тихо, быстро и предательски, как крысы с тонущего корабля. Даже кружки свои не допили.

— Вот это да… — тихо пробормотал я себе под нос, потому что подобное поведение откровенно застало меня врасплох. Я был уверен, что они мне помогут. Ведь дело было в каких-то жалких двух серебряных монетах. Это копейки! Вино, которое я для них заказал и которое они просто бросили недопитым, стоило дороже.

Громых наклонился ближе. От него пахло дымом, жареным мясом и абсолютным отсутствием сострадания.

— Либо плати сейчас, — прорычал он, — либо отдавай аккордеон в счёт долга. Либо… — он кивнул массивной головой в сторону кухни, — идёшь мыть посуду до утра. Выбирай. У меня времени нет ждать, пока ты решишь.

Я замер.

Аккордеон лежал рядом на лавке — мой верный спутник, единственная действительно ценная вещь, которая у меня осталась. Отдать его было равносильно тому, чтобы отрезать себе правую руку. Но гордость… гордость кричала внутри, что сын барона Вельдмара не может мыть посуду в дешёвой таверне, как последний слуга.

— Громых, давай по-хорошему, — попытался я ещё раз, растягивая улыбку. — Я же здесь столько денег оставил за эти годы. Можно же сделать скидку старому клиенту? Или хотя бы отсрочку? Мне ведь не хватает всего пары серебряных. Давай договоримся?

— Можно, — кивнул тролль. — Либо аккордеон, либо посуда. Третьего не дано.

Я посмотрел на аккордеон. Потом на свои руки. Потом снова на аккордеон.

Внутри всё кипело от унижения. Я, Ксавий Вельдмар, третий сын одного из древнейших родов, сидел здесь и торговался за право не мыть чужие тарелки. Это было настолько абсурдно, что хотелось одновременно рассмеяться и завыть.

— Хорошо, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как горло сжимается. — Я… пойду мыть посуду.

Громых хмыкнул, явно удивлённый подобным исходом. Видимо, он был уверен, что я отдам свой инструмент, но я тоже не был идиотом. Аккордеон стоил не менее двадцати золотых, но главное было даже не в этом. Главное было в том, что он был почти частью меня.

— Неоднозначный выбор. Иди на кухню. И не вздумай отлынивать, иначе выкину на улицу без аккордеона и без штанов.

Я встал, взял инструмент под мышку и, чувствуя на себе насмешливые и жалостливые взгляды немногочисленных посетителей, пошёл через весь зал на кухню. Каждый шаг давался с трудом. Гордость орала внутри, как раненый зверь.

На кухне было жарко, душно и воняло старым жиром, горелым мясом и потом. Повар — толстый орк с огромным ножом в руках — посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Просто ткнул пальцем в огромное корыто, полное горы грязной посуды.

— Мой. До последнего блюдца. И чтоб блестело, как задница у эльфийской принцессы.

Я закатал рукава дорогого камзола, взял первую тарелку и погрузил руки в тёплую, жирную воду.

Это было… унизительно до тошноты.

Я, который ещё неделю назад ужинал за одним столом с баронами и графинями, теперь стоял в вонючей кухне и оттирал присохшие остатки еды с чужих тарелок. Руки быстро покраснели, спина начала ныть, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Как я до этого докатился?»

Я сглотнул вставший в горле ком, молча закатал рукава когда-то дорогого, шитого серебряной нитью камзола, который теперь выглядел жалко и нелепо. Сделал глубокий вдох, зажмурился и взял первую тарелку, погрузив руки в тёплую, покрытую склизкой серой плёнкой воду. Ощущения были такие, будто я добровольно сунул руки в помойную яму. Жир мгновенно облепил кожу, забился под ногти.

Это было унизительно. До тошноты. До глухого, бессильного скрежета зубов.

Чем я занимался? Оттирал ногтями присохшие, обгоревшие остатки чужого, полусырого мяса и чьих-то недоеденных каш.

Я мыл тарелку за тарелкой, кружку за кружкой, изо всех сил стараясь смотреть только на мыльную пену. Старался не думать о том, что ещё вчера — буквально вчера! — точно такие же оловянные кружки стояли передо мной на дубовом столе, а я, вальяжно откинувшись на спинку стула, требовал повторить эль. Тогда я был гостем. Веселым прожигателем жизни, у которого в кармане всегда звенело золото. Теперь я был прислугой. Самой низшей, бесправной, самой жалкой кухонной молью.

Сзади раздался хриплый, утробный смешок. Я обернулся. Повар-орк, наблюдал за моими мучениями, скрестив огромные волосатые руки на груди. В его маленьких свинцовых глазках светилось искреннее, злорадное удовольствие.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу, как породистый сынок барона Вельдмара моет мою посуду, — пробасил он, сплевывая прямо на деревянный пол. — Жизнь — забавная штука, да, аристократишка? Вчера ты на коне, а сегодня твоя холеная рожа в моем корыте.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Ничего не ответил. Гордость — глупая, спесивая, абсолютно бесполезная сейчас гордость — всё ещё пыталась держать мою голову высоко. Хотя плечи уже ломило, а пальцы дрожали от непривычного напряжения. Если я сейчас сорвусь и отвечу ему в своем прежнем стиле, этот гигант просто размажет меня по стене, и будет абсолютно прав.

Через какое-то время, когда гора посуды уменьшилась едва ли на четверть, на кухню вихрем влетела служанка — молодая девчонка с растрёпанными рыжими волосами и передником в пятнах от вина. На ходу вытирая руки, она увидела меня и замерла, едва не выронив тяжелый поднос. Её глаза округлились.

— Ого… — протянула она, бесцеремонно разглядывая мой мокрый камзол. — Значит, завсегдатаи в зале не врут? Это правда ты? Тот самый Ксавий Вельдмар, которого с позором выставили из родового поместья?

Я едва заметно кивнул, не поднимая глаз от корыта, чтобы она не увидела вспыхнувшего в них стыда.

— Правда. Можешь полюбоваться.

— А говорят, ты на королевском балу саму старую баронессу обозвал старой сушеной воблой, а потом залез на стол и на аккордеоне играть начал, — продолжила она с жадным любопытством, придвигаясь ближе. — И что стражники тебя еле стащили, потому что ты брыкался и кричал, что дворянство прогнило. Это тоже правда?

— Правда, — буркнул я, яростно принимаясь тереть несчастную кружку.

Девчонка звонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и упорхнула обратно в зал, явно собираясь разнести эту сочную новость по всем пьяным углам. Я только тяжело, обреченно вздохнул. К утру об этом позоре будет знать весь Нижний Квартал, включая портовых грузчиков и нищих. Прекрасный финал для баронского сына.

Время тянулось мучительно, издевательски медленно. Казалось, песочные часы вечности забились этим самым кухонным жиром. Руки уже не просто горели — кожа на ладонях саднила, покрывшись мелкими порезами. Спина ныла так, будто по ней методично прошлись кузнечным молотом.

Чтобы не сойти с ума, я пытался отвлечься. Закрывал глаза и вызывал в памяти лучшие вечера: блеск хрустальных люстр, аромат дорогих духов, шелк платьев красивых девушек, которые так мило краснели от моих комплиментов… Вспоминал громкий, одобрительный смех друзей, с которыми мы клялись друг другу в вечной верности за бутылкой лучшего анжуйского.

Но каждый раз эти сладкие воспоминания обрывались на одном и том же моменте — счета, которые нужно оплатить, и стремительно исчезающие, повернутые ко мне спины.

«Друзья», — с ядовитой горечью подумал я, едва не раздавив в руке тонкий стеклянный бокал. — О да, отличные были друзья. Стоило только объявить, что я лишен наследства и вышвырнут на улицу без гроша в кармане, как вся эта благородная свора растворилась быстрее утреннего тумана над рекой. Никто не занял мне даже пары монет. Никто не пустил переночевать.

Я поставил очередную вымытую тарелку на шаткую деревянную сушилку и на секунду закрыл глаза. Усталость навалилась сверху тяжёлым, свинцовым одеялом. Ноги мелко дрожали, колени подгибались, а голова кружилась от противного голода и дикого недосыпа.

В душном тепле кухни я сам не заметил, как тело отказалось подчиняться. Я начал натурально клевать носом, засыпая прямо стоя, с мокрой тряпкой в руках.

— Эй, аристократ хренов! — оглушительно рявкнул над самым ухом повар. — Не спать! На том свете отоспишься! Работай, или я тебе эту лохань на голову надену!

Я испуганно вздрогнул, сердце испуганной птицей забилось в груди. От неожиданности я едва не уронил тяжёлую чугунную сковороду себе на ноги. Руки уже почти не слушались, пальцы онемели и превратились в какие-то бесчувственные сардельки. Вода в корыте давно остыла, превратившись в противную, холодную жижу, покрытую серыми хлопьями пены. Кое-как собрав остатки воли, я продолжал механически, как заведенный автомат, тереть посуду, но мысли в голове путались всё сильнее, превращаясь в сплошной серый туман.

В какой-то момент сознание просто мигнуло и погасло. Я отключился. Прямо стоя у корыта, уткнувшись лбом в мокрую деревянную стену.