Алессия Ворн

Воздух под монументальным, пятиметровым бархатным крылом Ксавия казался мне не просто душным — он был раскалённым, как у самого жерла плавильной печи. Синий бархат его нового камзола, пахнущий дорогим южным солнцем и свежим лоском, полностью отрезал меня от ревущего, задымлённого зала «Старого Якоря». Он создал для меня безупречную, непроницаемую ширму. Но вместо привычного, холодного воровского спокойствия меня наотмашь, с размаху приложило такой дикой, удушливой паникой, что сердце испуганной птицей забилось где-то в самом горле.

Его голос — этот вибрирующий, низкий, интимный бархатный шёпот — эхом отдавался в моих барабанных перепонках, прошивая тело насквозь мелкой, болезненной дрожью. Ксавий пел, глядя прямо в мои глаза, намертво приковав свой горящий глубинным золотом взгляд к моему лицу. И в этом взгляде больше не было той ленивой, привычной мне аристократической спеси. Там было что-то пугающе настоящее, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

И именно это меня уничтожало.

Внутри моей головы с оглушительным, металлическим треском захлопнулся капкан прошлого, мгновенно разворошив старую, незажившую, ещё гноящуюся рану. Меня буквально швырнуло обратно в тот проклятый элитный ресторан Верхнего города. Перед глазами завертелся холёный, идеальный образ Лоренцо Вайлдфайра. Он точно так же целовал мне руки, точно так же рассказывал про наш «непобедимый союз», про то, что я его «единственное сокровище», а его бархатный голос точно так же превращал мой мозг в беззащитную розовую кашицу. А потом… Потом были визг его невесты, театрально хватающаяся за сердце мать, обвинения в запрещённом привороте, шантаже и воровстве, облавы гильдейских ищеек в моей комнате и позорный пинок на самое грязное дно Нижнего квартала без единого медяка в кармане. И Лоренцо, который даже не удосужился посмотреть мне в глаза, я уже не говорю о том, чтобы извиниться, что-то исправить или вернуть мне мои деньги.

История повторялась с пугающей, издевательской точностью. Снова чистокровный демон-аристократ из древнего рода. Снова роскошный бархат и серебряное шитьё Верхнего города. Снова красивые, порочные сказки о запретной любви демона и ведьмы, которые он так невыносимо прекрасно расписывал для тех, у кого были свободны уши и отсутствовал мозг для того, чтобы понять, что это просто не может быть правдой.

«Дура! Какая же ты непроходимая, круглая дура, Алессия! — закричал во мне мой собственное, ледяной воровской разум, выжигая остатки нахлынувшего наваждения. — Ты снова готова растаять? Снова готова поверить этим рогатым лжецам, которые используют тебя как удобный инструмент, а потом выкинут подыхать под забор?»

Меня натурально замутило от жгучего, липкого страха собственной уязвимости. Чувства на этих улицах — это слабость. Это бритва, которую ты сама добровольно подставляешь к своей шее. Чтобы выжить, мне нужно было оставаться мёртвой, холодной, непробиваемой.

Неимоверным усилием я заставила свои онемевшие, дрожащие пальцы вернуться к работе. Пока Ксавий Вельдмар ломал комедию на сцене, доводя зал до экстаза и заставляя золотых хлыщей пускать слюни от восторга, я врубила режим безжалостного автомата. Моя злость и паника вылились в филигранную, пугающую скорость пальцев. Я скользнула к столу Себастьяна. Одно резкое, почти яростное движение под прикрытием синего бархатного крыла — и тугой, шёлковый кошель с глухим, мягким звонком переместился в мой рукав. Я вырывала эти деньги чуть ли не с мясом, ведомая глухой, концентрированной ненавистью ко всей их зажравшейся породе. Следом пошла сумочка кокетки Лилиан — золотая цепочка бесшумно поддалась моим пальцам. Ещё один кошелёк, ещё один, золотые часы…

Я понимала, что перебарщиваю, понимала, что опасно брать так много, но уже не могла остановиться, бушевавшие во мне эмоции требовали выхода, требовали ожесточённой мести, требовали заставить этих аристократов страдать.

Я не видела, как Ксавий закончил песню, как он слегка сфальшивил на клавишах, выдав жалобный полутон. Я просто развернулась и, не дожидаясь финальных поклонов, первой вылетела через чёрный ход «Старого Якоря», растворяясь в спасительном, холодном ночном тумане. Мне нужно было бежать. Бежать от этого кабака, от этой музыки и, самое главное, от обжигающего золота его глаз.

В моей плесневелой каморке было сыро и темно, но этот привычный запах старого дерева подействовал на меня как ледяной душ. Я зажгла огарочную свечу, и её неровное пламя испуганно задрожало, выхватывая из темноты обшарпанные стены.

Я подошла к шаткому столу и одним резким, яростным движением вытряхнула содержимое рукавов плаща.

На старые, потрескавшиеся доски с сочным, тяжёлым и металлическим грохотом вывалилась настоящая гора богатства. Золотые монеты королевского чекана — крупные, блестящие, сияющие первозданной роскошью. Горсть тяжеленного, чистейшего серебра Верхнего города. Золотые карманные часы Себастьяна на массивной цепочке, пара дорогих перстней с драгоценными камнями, которые я умудрилась снять с пальцев пьяных лордов прямо во время концерта демона

Я до сих пор не понимала, как осталась не попалась на краже. Ксавий устроил форменное безумие: вместо того чтобы отвлекать толпу от меня, этот идиот приковал свой взгляд к моему лицу и запел балладу, фактически развернув всех в таверне в мою сторону. Я рисковала как никогда в жизни. Находясь в состоянии дикого шока и ослепляющей злости на его глупую выходку, я действовала на чистом, бешеном адреналине и крала больше чем следовало, намного больше. Его огромные пятиметровые крылья сработали единственной глухой ширмой, отрезав меня от вышибал у входа, но я буквально ходила по лезвию бритвы под прицелом чужих взглядов. Сейчас когда первый всплеск эмоций немного поутих, меня буквально пронзало ужасом от осознания, что именно произошло на самом деле. Я смотрела на гору денег, но внутри меня не было ни капли привычного ликования. Там была лишь выжженная, холодная пустыня, заполненная липким страхом.

Дверь каморки распахнулась без стука. Ксавий буквально влетел внутрь, тяжело и прерывисто дыша. В тесноте моей крошечной комнаты его фигура занимала всё свободное пространство, заставляя потолок казаться ещё ниже. Синий бархатный камзол от Магнуса был растегнут на груди, манжеты с серебряным шитьём были сдвинуты назад, а его золотые глаза всё ещё лихорадочно горели тем самым яростным, глубинным огнём чистокровного демона.

Я судорожно сжала зубы и привычным, отработанным движением натянула на лицо маску абсолютного, циничного и леденящего высокомерия. Режим «холодной стервы» включился автоматически, подпитываемый накопившейся яростью за его смертельно опасный трюк.

— Ну что встал у порога, как принц на выданье? — резко, ядовито бросила я, даже не глядя на него. Мои пальцы сноровисто, механически начали делить гору золота на две абсолютно равные кучи. — Проходи, наживка. Твой камзол сегодня официально окупил себя до последнего гроша. Признаю, старик Магнус не зря содрал с нас столько денег.

Я сгребла ровно половину золотых монет и с намеренно презрительным, сухим звоном швырнула их через стол прямо к его ладоням.

— Держи вот твоя часть, но ты хоть понимаешь, рогатый ты кретин, как страшно мы рисковали из-за твоей сценической выходки⁈ Твоя задача — отвлекать внимание от меня, а не пялиться на меня на глазах у всего зала и делать меня центром шоу! Половина столов уставилась в мою сторону! Чем ты думал? Своим хвостом?

Я говорила быстро, чеканя каждое слово, пытаясь своим ядом и цинизмом забить, растоптать то воспоминание о его живом, горячем взгляде. Я изо всех сил пыталась превратить его искренность в обычный, дешёвый кабацкий расчёт.

Но Ксавий даже не шевельнулся. Он не прикоснулся к золоту. Его наглая, самодовольная улыбка, которую я так ждала и которую надеялась увидеть, чтобы укрепить свою защиту, так и не появилась на его губах.

Вместо этого он сделал медленный, тяжёлый шаг вперёд, заставив половицы жалобно скрипнуть. В тесноте каморки его тень полностью накрыла меня.

— Не смей врать мне прямо в лицо, Лесси, — процедил он сквозь зубы, и его зрачки сузились до бритвенных щелей, полыхнув чистым золотом. — Я видел твоё лицо, когда капюшон съехал назад. Я видел твои глаза в полумраке зала. Там был страх, Лесси. Дикий, первобытный страх. И застарелая, глухая боль. Что именно я затронул в твоей душе этой песней? Скажи мне. Потому что для меня это не было шоу на публику. И ты это прекрасно знаешь.

Его слова ударили по мне сильнее, чем дубина портового вышибалы. Броня, которую я так тщательно выстраивала, дала глубокую, угрожающую трещину. Внутри меня поднялась такая яростная, тёмная паника, что воздух в комнате мгновенно потяжелел, пахнув озоном, а единственная свеча на столе с сухим треском погасла, погружая каморку в густой сумрак. На кончиках моих пальцев, зажатых в его руке, начали вспыхивать агрессивные тёмно-пурпурные искры силы.

— Пусти меня, демон! — сорвалась я на шипение, с силой выдергивая своё запястье из его хватки. — Не смей прикасаться ко мне! Ты ничего не знаешь обо мне, о моём прошлом и о том, что тлеет в моей душе! Ты возомнил себя героем романа? Решил, что если мы заработали пару золотых, то можешь лезть ко мне в душу?

Я отступила на два шага назад, тяжело дыша, а магия вокруг моих рук продолжала опасно искрить, готовая сорваться в боевое заклинание и разнести эту чёртову комнату к чертям.

— Запомни раз и навсегда, Вельдмар, — мой голос дрожал, но звенел ледяной, непробиваемой сталью. — У нас с тобой деловой контракт. Чистый бизнес, и ничего больше. Ты — моя наживка, ходячая ширма в синем бархате. Я — твои пальцы, которые спасают тебя от голодной смерти в канаве. Мы делим деньги пятьдесят на пятьдесят и расходимся по своим норам. Больше между нами нет и никогда не будет ничего общего! А теперь забирай своё золото и убирайся вон из моей комнаты! Живо!