Ксавий Вельдмар

Половина. Ровно половина от этого невероятного, пахнущего честным грабежом богатства теперь лежала в моём кармане. Золотые монеты Верхнего города — тяжёлые, с чётким королевским чеканом, прохладные даже сквозь плотную ткань потрёпанного камзола — приятно грели бедро. Моё дворянское эго, изрядно помятое за последние дни кухонными помоями и гнутыми медными полушками, наконец-то расправило плечи и довольно замурлыкало. Внутренний голос, ещё утром пророчивший мне бесславную смерть от голода под забором Нижнего квартала, теперь торжествующе вещал о том, что Ксавий Вельдмар — гений. Гений чистейшей, незамутнённой коммерческой мысли. Пускай и криминальный, но если что — в роду Вельдмаров когда-то водились даже пираты, так что я точно не посрамил память предков.

Я заставил чернь платить за зрелище. Я переиграл этот паршивый город на его же поле, даже не снизойдя до банального воровства. Моя музыка, мои крылья, моя спесь — всё это стало идеальным оружием для добывания пропитания.

Я вальяжно закинул ремень аккордеона на плечо, опёрся спиной о влажную, покрытую лишайником стену заброшенного склада и, скрестив руки на груди, снисходительно посмотрел на Алессию. Ведьмочка как раз сноровисто прятала свою долю в потайной шов мокрого серого плаща. В полумраке подворотни её лицо казалось бледным, а карие глаза всё ещё лихорадочно блестели от пережитого адреналина.

— Ну что, напарница? — я позволил себе самую галантную, ослепительную из своих улыбок, мысленно возвращаясь в бальные залы Верхнего города. — Должен признать, для уличной воровки у тебя потрясающая скорость пальцев. Мы составили прекрасный ансамбль. Пожалуй, я даже готов проводить тебя до твоей… каморки, чтобы гарантировать безопасность столь ценного криминального элемента. В конце концов, джентльмен остаётся джентльменом даже в сточной канаве.

Я ожидал чего угодно: ответной колкости, смущения или хотя бы признания моего триумфа. Но Алессия медленно подняла голову, и под глубоким капюшоном я разглядел её взгляд. В нём не было ни восхищения, ни благодарности. Там была глухая, концентрированная, леденящая душу ведьминская жалость пополам с раздражением.

— Джентльмен? — тихо, с опасной хрипотцой переспросила она, шагнув ко мне. — Скажи мне, Вельдмар, у тебя под этими аккуратными рожками вообще есть мозги, или туда залили исключительно фамильную спесь и розовую водичку?

Моя улыбка мгновенно сползла. Хвост за спиной недовольно дёрнулся, едва не задев штабель старых ящиков.

— Попрошу без оскорблений, — процедил я, выпрямляясь и расправляя плечи. — Мой план сработал безупречно. Мы сорвали куш, о котором ты в своём «Золотом Копыте» и мечтать не смела. Ты богата, я сыт. В чём претензия?

— В том, что ты ходячая, светящаяся в темноте мишень для стражи и Гильдии! — Алессия резко ткнула меня тонким пальцем прямо в грудь, в то место, где под камзолом пряталось золото. — Твой план сработал только потому, что портовые чушки в «Хмельном Секаче» сегодня были слишком пьяны. Но ты совершил такую идиотскую, такую топорную ошибку, что у меня до сих пор руки чешутся превратить твой аккордеон в груду щепок!

Я нахмурился, искренне не понимая, где умудрился просчитаться. Концерт был идеальным, толпа ревела от восторга, вышибалы не успели среагировать.

— И в чём же заключается моя «топорная ошибка»? — ледяным тоном осведомился я.

— Ты отыграл финальный аккорд, картинно поклонился, как принц на выданье, повернулся спиной и ушёл! — Алессия всплеснула руками, едва не сорвавшись на крик, но вовремя вспомнила про конспирацию и перешла на шипящий, ядовитый полушёпот. — Ты не подобрал ни одной монеты, Ксавий! Тебе на стол швырнули пару серебряных и целую горсть медяков, а ты гордо прошагал мимо них с таким видом, словно тебе брезгливо коснуться этих денег!

— И что? — я высокомерно вскинул подбородок. — Я баронский сын, а не побирушка. Я не собираюсь ползать на коленях по грязному столу и выковыривать медь из пролитого эля. Моя цель — крупная рыба, которую зачищала ты.

— Да то, кретин рогатый, что в Нижнем квартале ни один, слышишь, ни один нищий музыкант так себя не ведёт! — Алессия в ярости запустила руку под капюшон и взъерошила свои каштановые волосы. — Для трактирщика и любого мало-мальски сообразительного вышибалы это прямой, сияющий транспарант: «Этому парню плевать на медяки, он пришёл сюда ради чего-то другого». Нищие артисты зубами выгрызают каждую копейку. Они плачут от радости за серебряный. А ты бросил деньги на столе! Если завтра трактирщик «Секача» обнаружит, что у половины его самых богатых клиентов срезаны кошельки, он первым делом вспомнит странного, гордого демона с аккордеоном, который брезговал собирать подаяние! И поверь мне, при желании найти столь громкого и заметного демона не составит труда!

Её слова упали в глухую тишину подворотни с тяжестью надгробной плиты. Мой аристократический ум, который так лихорадочно искал выход из голодного тупика, внезапно споткнулся о суровую, приземлённую реальность трущоб. Она была права. Эта ведьма была абсолютно права. Я просчитал психологию толпы во время шоу, но совершенно забыл о том, как должен выглядеть обычный, опустившийся на дно бедолага в глазах местных заправил.

— На будущее запомни, — Алессия сделала шаг назад, скрестив руки на груди и чеканя каждое слово. — Наш конвейер будет жить только до тех пор, пока мы кажемся обычными неудачниками. Больше мы не берём так много за один раз. Четыре золотых и гора серебра за пятнадцать минут — это слишком жирный, слишком заметный след. Если по Нижнему городу поползёт слух, что после каждого твоего концерта у людей начисто исчезают кошельки, Гильдия Воров перережет нам глотки быстрее, чем королевская стража оформит бумаги на наш арест. Работать нужно тоньше, аккуратнее. И тебе, твоему баронскому высочеству, придётся научиться правдоподобно, слёзно изображать жадного до каждой гнутой медной монеты попрошайку. Будешь кланяться, благодарить, собирать всё до последнего гроша и целовать руки, если понадобится. Понял?

Я сгнул вставший в горле ком уязвлённой гордости. Мысль о том, чтобы ползать по столам и благодарить кабацкое отребье за медяки, вызывала у меня тошноту — совсем не так я представлял себе жизнь свободного художника, совсем не так. Но перспектива оказаться в кандалах или с перерезанным горлом в сточной канаве выглядела куда хуже.

— Понял, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как горячая демоническая кровь приливает к щекам от стыда. — Я учту это. В следующий раз я соберу всю грязь со стола, если это потребуется для дела.

— Вот и отлично, — Алессия удовлетворённо кивнула, но договорить не успела.

Из глубины туманного переулка, прямо на выходе из нашей подворотни, послышался тяжёлый, шаркающий шаг нескольких пар сапог. В сыром воздухе отчётливо звякнуло железо, и донёсся хриплый, издевательский смешок, который заставил мои уши мгновенно прижаться к голове.

— Опаньки… Глядите-ка, парни, кто тут у нас прячется в щелях, как крысёныш, — раздался глухой, надтреснутый голос.

Из липкой завесы тумана медленно выплыли три массивные фигуры. Я мгновенно узнал их. Трое местных громил с рынка. Тот самый щербатый парень с татуировкой в виде кости на шее, который днём обещал лишить меня инструмента, шёл впереди, лениво поигрывая короткой тяжёлой дубинкой. Двое его собутыльников — один широкий, как платяной шкаф, орк с перебитой челюстью, второй — юркий человек с кастетом на массивной ладони — перекрыли узкий выход из переулка, отрезая нам пути к отступлению.

— А мы сидим в «Секаче», пивко цедим, глядим — крылатый наш артист на столе выплясывает, — щербатый оскалился, демонстрируя гнилые зубы. — И так у него ловко выходило, так душевно. А потом зыркаем — а за ним и девка его серая шмыг из кабака. И кармашки у девки как-то подозрительно оттопыриваются, звенят приятно. Нехорошо, музыкантишко. Мы же тебе говорили: райончик наш. За право шуметь и карманы чистить делиться надо. Давайте сюда сумку и всё, что успели наскрести, пока мы вам обоим перья не повыдергивали и рога не поотламывали.

Алессия рядом со мной мгновенно подобралась, вытянувшись как струна, её пальцы под плащом судорожно задвигались.

Мозг сработал быстрее, чем включился страх. Дворянский кодекс Вельдмаров, вбитый в меня с детства розгами отца и наставлениями учителей, гласил чётко: мужчина никогда, ни при каких обстоятельствах не бежит, оставив женщину за спиной. Пусть даже эта женщина — язвительная ведьма-карманница, которая только что смешала тебя с грязью.

— Держи, — коротко бросил я, одним слитным движением срывая ремень аккордеона с плеча и пихая тяжеленный футляр прямо в руки опешившей Алессии. — Назад. Не лезь.

— Ксавий, ты идиот, их трое! — прошипела она, хватаясь за чехол.

— Я сказал — назад, — отрезал я, делая три широких шага вперёд и полностью перекрывая собой узкое пространство подворотни.

В Нижнем квартале использовать сильную, явную демоническую магию было верхом безумия — боевые огненные плети или призыв бездны мгновенно зафиксировали бы сигнальные артефакты Гильдии магов в Верхнем городе, и за мной явились бы ищейки. Придётся выживать по старинке. На кулаках. Радовало только, что и этот способ общения был мне весьма знаком — всё же в том, чтобы быть третьим сыном, были свои тонкости.

Я резко расправил свои кожистые крылья во весь пятиметровый размах, с силой хлопнув ими по воздуху. Мощный поток ветра швырнул в лицо бандитам пригоршню грязной дождевой воды, заставив их на секунду зажмуриться. В моих глазах, глубоко на дне зрачков, вспыхнуло яростное, глубинное золото чистокровного демона. Я слегка подогрел воздух вокруг себя, так что от мокрого камзола повалил лёгкий пар, а пальцы сжались в тяжёлые кулаки.

— Ну давай, щербатый, — тихо, опасно улыбнулся я, делая шаг навстречу громилам. — Попробуй забрать мой инструмент. Посмотрим, сколько твоих зубов пересчитает эта мостовая.

Орк-шкаф взревел и первым ринулся на меня, занося для удара огромный кулак с зажатым в нём обломком палки непонятного происхождения. Я не стал дожидаться удара. Поднырнул под его тяжёлую руку, используя свою природную демоническую скорость, и со всего размаху впечатал короткий, хлёсткий удар ему точно в челюсть. Кость хрустнула, орк удивлённо хрюкнул и покачнулся. В ту же секунду я резко развернулся и наотмашь ударил крылом, словно тяжёлым кожаным щитом. Плотная, упругая перепонка с глухим стуком врезалась в грудь юркого человека с кастетом, отшвырнув его прямо на кирпичную стену.

Но щербатый вожак уже сориентировался. Его дубинка со свистом рассекла воздух, целясь мне прямо в висок. Я успел заблокировать удар предплечьем. Боль обожгла руку до самого плеча, камзол на рукаве с треском лопнул, а я глухо зарычал от ярости, чувствуя, как по венам разливается дикий, первобытный огонь. Кулаком левой руки я приложился прямо в его щербатый рот, пачкая костяшки чужой кровью.

Я ждал, что Алессия, как любая прагматичная уличная воровка, уже воспользовалась суматохой и дала стрекача вместе с аккордеоном и деньгами. Это было бы логично. Это было бы в её стиле.

Но трущобы в эту ночь снова решили меня удивить.

Когда орк-шкаф попытался подняться и зайти мне со спины, чтобы обрушить свою палку на мои рога, воздух вокруг него внезапно неуловимо дрогнул и потяжелел. Пространство подворотни на секунду исказилось, подёрнувшись призрачным ведьминским маревом. Орк дико вылупил глаза, замотал головой и со всего размаху впечатал своё оружие прямо в глухую кирпичную стену склада, истошно завопив от того, что отдача отбила ему руки. Морок. Алессия из тени сотворила для него ложную цель, заставив атаковать пустоту.

В следующую секунду юркий бандит с кастетом попытался прыгнуть на меня сбоку, но стоило его сапогу коснуться земли, как глубокая, грязная лужа под его ногами с сухим, хрустальным треском мгновенно превратилась в идеально гладкое, монолитное ледяное зеркало. Громила не удержал равновесия, его ноги смешно взмыли вверх, и он со всего размаху приложился затылком о булыжники, мгновенно отключаясь и затихая.

Оставшись в одиночестве против разъярённого демона и ведьминской магии, щербатый вожак растерял всю свою спесь через секунду. Он сплюнул кровь из разбитых губ, испуганно посмотрел на своих стонущих на земле подельников, затем на мои горящие золотом глаза.

— Да ну вас на хрен… Колдуны проклятые! — прохрипел он, роняя дубинку из ослабевших пальцев.

Развернувшись, он, спотыкаясь и скользя на обледеневших лужах, прихрамывая, бросился наутёк в туман. Орк-шкаф, держась за сломанную челюсть, пополз следом, подбирая своего обмякшего товарища с кастетом. Подворотня снова погрузилась в привычную тишину, нарушаемую лишь далёким шумом портовых кранов и капелью.

Я тяжело, прерывисто дышал. Демонический огонь в крови медленно остывал, оставляя после себя жгучую боль в отбитом предплечье и саднящую царапину на скуле — щербатый всё-таки задел меня по касательной. Золотой блеск в глазах угас. Я медленно свернул крылья за спиной, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, и обернулся.

Алессия спокойно стояла у стены, по-прежнему прижимая к груди мой громоздкий аккордеон. На её лице не было ни тени испуга — лишь привычное, холодное ведьминское спокойствие. Она неторопливо подошла ко мне и протянула инструмент за ремни.

— На, держи своё сокровище, — сухо произнесла она, оценивающе осматривая мой порванный рукав и ссадину на лице. На мгновение в её карих глазах промелькнуло что-то похожее на скупое одобрение, но она тут же скрыла его за привычным цинизмом. — Ну что, баронский сынок… Должна признать, махать кулаками в подворотнях тебя учили не хуже, чем эти твои баллады играть. Не сбежал, не завыл. Если тебя хорошенько поучить уму-разуму, выбить из башки светскую дурь и заставить уважать правила улиц, то, возможно, из этого всего и выйдет толк.

— Премного благодарен за столь высокую оценку моих скромных талантов, — иронично буркнул я, принимая аккордеон и бережно закидывая его за спину. Рука отозвалась острой болью, но я даже не поморщился. — Твоя помощь из тени тоже была… весьма своевременной.

— Ещё бы, — Алессия презрительно фыркнула и залезла в потайной карман плаща. Извлекла оттуда две мелкие серебряные монетки и со звоном подбросила их в воздух, поймав на лету. Затем сделала шаг ко мне, и её ноздри брезгливо затрепетали. — Держи. Это тебе насущные инвестиции от фирмы.

Она бесцеремонно вложила серебро в мою ладонь и указала пальцем куда-то в глубь тёмных кварталов.

— И немедленно, прямо сейчас, отправляйся в общественные бани Нижнего квартала, они тут в паре переулков за углом, работают круглосуточно. С изгнанным демоном-аристократом я работать ещё кое-как согласна, у нас деловой контракт. А вот с грязнулей, от которого за милю несёт тухлым кабацким элем, жиром с трактирной кухни и дешёвым мылом твоей каморки — точно нет. Отмойся и вещи постирай. Завтра в это же время у входа в «Старого Якоря». И только попробуй прийти туда с запахом кабацкого корыта.

Она развернулась, взмахнув полами своего серого плаща, и мгновенно растворилась в густом ночном тумане, оставив меня стоять посреди грязной подворотни.

— Бани так бани, — тихо хмыкнул я про себя, чувствуя, как вопреки боли, голоду и усталости губы сами собой растягиваются в улыбке.