Ксавий Вельдмар

Алессия Ворн уходила красиво. По крайней мере, она явно пыталась сделать свой уход максимально гордым и независимым: высоко вскинутый подбородок, летящий силуэт, яростный стук каблуков по скользким булыжникам и это её хлёсткое, брошенное на прощание «Невелика потеря!».

Я остался стоять в глубокой тени переулка у «Золотого Копыта», криво ухмыляясь ей вдогонку. С моим дворянским самолюбием ещё никто и никогда не разговаривал в подобном тоне. Обиженная, обманутая в лучших криминальных ожиданиях ведьма. Подумать только, она рассчитывала найти в моём кошельке золото Верхнего города!

Я запустил руку в карман камзола и тоскливо пересчитал пальцами его убогое содержимое. Два несчастных медяка и старая, сорванная кем-то пуговица. Всё, что осталось от Ксавия Вельдмара, третьего сына барона, после того как его с треском выставили из семейного особняка, а сегодня утром — ещё и из гостиницы.

Дождь припустил с новой сырой силой, и крупные холодные капли застучали по натянутому чехлу аккордеона за моей спиной, напоминая о том, что лето уже безвозвратно сменилось осенью. Ноги после безумной ночной смены у кухонного корыта всё ещё ныли так, словно их пропустили через давилку для винограда. Но самым позорным и невыносимым балластом сейчас был мой огромный, обитый дорогой телячьей кожей дорожный чемодан. Тот самый, который хозяин гостиницы так любезно спустил вслед за мной по мраморным ступеням. Таскаться с этой монументальной дурой по грязным, заваленным нечистотами закоулкам Нижнего квартала было не просто глупо — это было форменным самоубийством. Для местных банд я сейчас выглядел как ходячий, сияющий в темноте транспарант с надписью: «Ограбьте меня, пожалуйста, я благородный идиот».

— Ну и катись, — негромко пробормотал я в пустоту переулка, имея в виду скрывшуюся за углом ведьму. — Пропаду я без тебя, как же.

Реальность, впрочем, не разделила моего оптимизма. Желудок отозвался наводящим тоску урчанием, а промокшие, помятые крылья за спиной отчаянно требовали тепла. План «переночевать на лавочке в парке» окончательно накрылся из-за дождя. Нужно было срочно искать крышу над головой и нормальную еду, пока я окончательно не заболел.

Я покрепче перехватил ручку чемодана и, с трудом волоча ноги, поплёлся в сторону бурлящего даже ночью центра Нижнего квартала — туда, где у подножия старой крепостной стены раскинулась знаменитая городская барахолка, работавшая круглосуточно.

Рынок встретил меня удушливым запахом дешёвого табака, мокрой шерсти и пережаренного сала. Вороватого вида торговцы кутались в засаленные плащи, уныло разложив свой товар прямо на расстеленных рогожах под дымящими факелами. Я подошёл к самому крупному навесу, над которым покачивалась вывеска с изображением весов и толстой крысы. За прилавком сидел старый, плешивый гном с цепкими глазами-щёлками и острой бородкой.

— Чего надо, парень? — проскрипел он, мазнув брезгливым взглядом по моему грязному, пахнущему кухонным жиром камзолу. — Побирушкам не подаю. Вали к храму.

Вместо ответа я с глухим стуком водрузил чемодан на прилавок и откинул тяжёлые медные защёлки. Крышка расмахнулась, являя миру содержимое моей прошлой жизни. Торговец прищурился, и в его глазах на мгновение блеснул профессиональный, хищный огонёк.

— Распродажа, — коротко и максимально равнодушно выговорил я, хотя внутри всё сжалось от жгучего, удушливого стыда. — Оптом. Мне нужны наличные. Прямо сейчас.

Гном неторопливо, со знанием дела начал перебирать мои вещи своими короткими, толстыми пальцами с грязными ногтями. Каждая вещь, к которой он прикасался, была напоминанием о балах, светских приёмах и беззаботной юности. Вот сменные сапоги из мягчайшей кожи тонкой выделки. Вот три сорочки из тонкого столичного шёлка с кружевными манжетами — сейчас слегка помятые, но всё ещё безумно дорогие.

— Тряпки, — выплюнул гном, швыряя рубашки обратно. — В Нижнем квартале в таком только в сточную канаву падать. Кому я их продам? Эльфам-извращенцам? Сапоги неплохие, но размер больно велик. А это что?

Он вытащил со дна чемодана три увесистых тома в кожаных переплётах с золотым тиснением — труды по древней демонической философии и истории рас, которые я забрал из отцовской библиотеки перед уходом. Фамильный герб Вельдмаров на обложках тускло заблестел под светом факела.

— Книжки… — гном покрутил их в руках, демонстративно вздыхая. — Читать у нас тут умеют единицы, да и те предпочитают долговые расписки. Ладно, парень. За всё это барахло вместе с чемоданом дам два серебряных и пять медяков. И это я ещё добрый сегодня, из уважения к твоим рогам.

— Два серебряных⁈ — у меня от возмущения перехватило дыхание, а хвост за спиной дёрнулся, едва не сметя стоявшую рядом керосиновую лампу. — Да тут одна только пряжка на чемодане стоит больше! А шёлк? А книги? Это редчайшие издания!

— Ну так и иди с этими редчайшими изданиями спать под дождь, — философски заметил гном, собираясь закрыть чемодан. — Очередь не занимай, аристократ хренов. Тут таких, как ты, каждый день пучок за медяк сдают. Берёшь монеты или катишься дальше?

Я посмотрел на его равнодушную, сытую физиономию, затем перевёл взгляд на темнеющие вдали холодные подворотни. Гордость, которая ещё пыталась слабо брыкаться где-то в районе рёбер, окончательно затихла. Заткнулась.

— Давай сюда деньги, — процедил я сквозь зубы.

Через пять минут я вышел из-под навеса ростовщика, чувствуя себя абсолютно голым. У меня больше не было чемодана, не было сменной одежды, не было книг. Зато за плечами по-прежнему висел верный аккордеон, а в кармане приятно и весомо звякнули монеты.

Этого жалкого капитала мне хватило, чтобы снять на неделю крошечную, пахнущую дешёвым мылом и старой соломой каморку в сомнительном трактире на окраине. Там, наскоро проглотив тарелку обжигающе горячей похлёбки, я рухнул на кровать прямо в одежде. Аккордеон я положил рядом, накрыв его крылом, как единственное сокровище. В эту ночь мне не снилось ничего, кроме карих, насмешливых ведьминских глаз и вкуса дешёвого эля.

Следующие двое суток превратились в методичное, изнуряющее испытание на прочность. Полученные от ростовщика деньги таяли с пугающей скоростью, а новые брать было решительно негде.

В первую же половину дня я попытался честно заработать тем, что умел лучше всего — музыкой. Выбрал относительно оживлённый перекрёсток недалеко от рынка, вальяжно прислонился к стене дома, расстегнул ремни и выдал одну из своих лучших баллад — лёгкую, кружевную мелодию Верхнего города с тонкими, ироничными намёками на добродетель столичных графинь.

Местная публика мою иронию не оценила от слова «совсем». Мимо меня сплошным серым потоком шли хмурые портовые грузчики, замотанные в шали прачки и оборванные подмастерья. Им не было дела до столичных графинь. Какой-то одноглазый орк в засаленном кожаном фартуке остановился, послушал пару минут, а затем смачно сплюнул прямо мне под ноги.

— Эй, крылатый! — гаркнул он. — Завязывай выть, уши вянут. Завёл бы чего повеселее, про кабак да про девок, а эту свою занудную тягомотину оставь для покойников.

К концу второго часа в моём пустом чехле сиротливо лежала одна-единственная медная монетка, да и та оказалась гнутой. Хуже того, ближе к вечеру ко мне ленивой, покачивающейся походкой приблизились трое местных громил с короткими дубинками за поясами. Старший из них, щербатый парень с татуировкой в виде кости на шее, многозначительно поиграл оружием.

— Слышь, музыкантишко, — процедил он, разглядывая мой аккордеон хищным взглядом. — Райончик-то наш. За право шуметь делиться надо. С каждого выступления — половину нам. А если инструмента лишиться не хочешь, так и всё отдашь.

Мне стоило огромных усилий не сорваться на боевую демоническую магию, которая в Нижнем квартале мгновенно привлекла бы внимание и обеспечила бы меня кучей проблем. Я сквозь зубы наговорил им кучу фальшивых любезностей, заверяя, что это было лишь разовое недоразумение, быстро собрал инструмент и ретировался вглубь переулков.

Я обходил другие таверны, надеясь наняться вечерним музыкантом, но везде получал один и тот же ответ. Трактирщики смотрели на мои пунцовые, распухшие и до сих пор ноющие после кухни пальцы, на жирные пятна на манжетах камзола и качали головами. Без патента Гильдии искусств или хотя бы приличного внешнего вида со мной никто не хотел иметь дел.

К исходу вторых суток я дошёл до ручки. Живот скручивало от голода, голова кружилась, а пальцы на клавишах едва двигались от холода и усталости. Я сидел на каких-то ящиках в глухом тупике, баюкая на коленях аккордеон, и злобный, циничный аристократический ум лихорадочно искал выход.

Именно тогда, в этот момент абсолютного отчаяния, меня наконец-то осенило.

Я вспомнил, как затих зал «Золотого Копыта», когда я начал играть. Вспомнил, как все эти пьяные наёмники, грузчики и торговцы вылупили на меня глаза, разинув рты от удивления и наглости крылатого демона с аккордеоном. Они смотрели только на меня.

Моя музыка в первозданном виде в этих трущобах не стоила и ломаного гроша. Но я вполне мог позволить себе сменить репертуар. Я был рождён для того, чтобы устраивать шоу и приковывать к себе взгляды. А шоу — это лучшее средство для того, чтобы заставить толпу разинуть рты. Если трактирщики Нижнего квартала не хотят платить мне за изящество баллад Верхнего города, я заставлю толпу платить за зрелище, ну или хотя бы за похлёбку.

Так что, недолго думая, я зашёл в первый попавшийся на пути трактир. Это заведение было чуть чище и респектабельнее, чем «Золотое Копыто», а значит, и публика здесь собиралась при деньгах, готовая раскошелиться на хорошего музыканта.

Я вошёл в душный, полутёмный зал, пропахший жареной свининой и кислым элем, собираясь предложить трактирщику свои услуги, и сразу же занял позицию у стены, бегло осматривая присутствующих. Интуиция сработала мгновенно. В дальнем углу, у самого прохода к выходу, сиротливо жалась фигура в глубоком сером капюшоне. Из-под полы свободного плаща едва заметно виднелся подол серого платья, но главное было не платье, а движения. Я бы узнал этот силуэт из тысячи, даже если бы она завернулась в рогожу. Это была та самая ведьма.

Я хотел было сразу подойти к ней и съязвить по поводу нашей новой встречи, но вовремя прикусил язык. Ведьма явно была при деле. Она замерла, вытянувшись как струна, а её взгляд был намертво прикован к жирному, изрядно подвыпившему купцу в добротном кафтане с меховой оторочкой, который громко хвастался перед собутыльниками удачной сделкой и то и дело хлопал по тугому, тяжело отвисающему кошельку на поясе.

«Ну-ну, посмотрим на профессионалку в действии», — подумал я, решив остаться в тени и просто понаблюдать со стороны, раз уж судьба снова столкнула нас.

Купец грузно поднялся из-за стола и, покачиваясь, направился прямо к уборным — то есть мимо Алессии. Я видел, как её пальцы расслабились, совершая едва заметные, плавные микродвижения. Воздух вокруг неё неуловимо дрогнул, потянулись тонкие, призрачные нити ведьминской силы, сплетая морок отвлечения внимания. Купец на ходу рыгнул и на секунду отвёл взгляд в сторону, ловя ложную тень от настенного рожка. Её рука уже изящно, бесшумно скользила к заветным шёлковым шнуркам его кошеля…

И тут я краем глаза заметил то, чего увлёкшаяся охотой ведьма физически не могла видеть из-за своего глубокого капюшона.

Один из местных вышибал — огромный громила с перебитым носом и дубиной наперевес — уже минуты три лениво наблюдал именно за этим узким проходом. Стоило купцу пошатнуться, а воздуху вокруг Алессии заискриться от магии, как намётанный, цепкий взгляд вышибалы мгновенно зафиксировал подозрительную фигуру в плаще. Громила подобрался, перехватил дубину поудобнее и сделал стремительный шаг вперёд. Ещё доля секунды — и её поймают за руку прямо в чужом кармане. В Нижнем квартале за такое без лишних разговоров сдали бы городской страже, а законники Верхнего города быстро оформили бы ей путёвку на королевские каторжные рудники.

Мозг сработал быстрее, чем включились остатки моего хвалёного аристократического воспитания. Спасать эту наглую девку было верхом идиотизма, но мысль о том, что её сейчас упекут за решётку, отозвалась внутри странным, болезненным уколом. Да и негоже позволять местным громилам распускать руки в присутствии мужчины, пусть даже этот мужчина сейчас по уши в проблемах.

Я сорвал чехол с аккордеона, на ходу вскинул инструмент наперевес и с размаху вылетел из тени прямо в узкий проход, наперерез вышибале и купцу.

Воздух над самым ухом Алессии разверзся диким, оглушительным, дребезжащим пассажем. Я рванул меха своего инструмента с такой силой, что монеты в кружках на соседних столах испуганно звякнули.

От этого внезапного звукового удара купец испуганно шарахнулся в сторону, ломая всю траекторию. Тонкий морок Алессии лопнул с тихим магическим хлопком, а её пальцы вместо тугого кошелька с размаху схватили пустоту. Вышибала, собиравшийся схватить её за шиворот, от неожиданности со всего маху врезался в меня — вот только я-то был готов к такому повороту событий.

— Добрый вечер, честные господа! — заорал я своим самым наглым, надтреснутым и издевательски-весёлым голосом, изо всех сил перетягивая всё внимание зала на себя. — Не подкинет ли благородный купец пару монет бедному, непризнанному музыканту на пропитание, сухие струны и чарку доброго эля⁈

Купец, едва удерживая равновесие, уставился на меня наливающимися кровью глазами. Я стоял прямо перед его носом, перегородив узкий проход своими широкими кожистыми крыльями, и умудрился со всего размаху наступить ему тяжёлым сапогом прямо на ушибленную ногу.

— Ты что творишь, крылатое отребье⁈ — взревел боров, хватаясь за пальцы ноги. — Какого чёрта ты ко мне лезешь со своей дурацкой шарманкой⁈ Вышибалы! Куда вы смотрите⁈

Вышибала с перебитым носом, которого я так удачно заблокировал своим телом, уже очухался и яростно хватал меня за плечо. Алессия, стоящая в полушаге, замерла, и под капюшоном я успел поймать её взгляд — чистая, первородная, клокочущая ярость. Она явно решила, что я сделал это специально, чтобы сорвать ей куш, и совершенно не поняла, что я только что спас её от кандалов.

— Позвольте, почтенный, это не шарманка, это изысканный инструмент высокого искусства! — нагло парировал я, делая вид, что пытаюсь галантно раскланяться перед разъярённым купцом.

При этом я умышленно, со всем возможным размахом расправил своё широкое кожистое крыло и задел им тяжёлый поднос проходящего мимо слуги.

Эффект превзошёл все ожидания. Глиняные кружки с грохотом полетели на пол, разбиваясь на мелкие осколки и заливая пенистым, вонючим пивом сапоги купца, пол и подол серого плаща Алессии. В зале мгновенно поднялся невообразимый гвалт. Завсегдатаи начали улюлюкать и свистеть, кто-то уже лез в драку в дальнем углу. Я продолжал с самодовольной ухмылкой растягивать меха, выдавая какие-то безумные аккорды, краем глаза наблюдая, как второй вышибала с дубиной наперевес уже выдвигается из-за стойки.

Главное было сделано: про Алессию все забыли. В этой суматохе она была всего лишь случайной прохожей, подозрительной фигурой в плаще, которая просто крутилась рядом. Очевидно, что никто вообще не собирался разбираться, кто прав, а кто виноват в этой суматохе. Один из вышибал цепким, намётанным взглядом мазнул по ней, но перехватывать за шиворот начал уже меня.

— На выход. Оба! Задолбали, сладкая парочка, блин! — рявкнул разъярённый трактирщик, указывая на дверь. — Нечего мне тут клиентов пугать!

Нас выставили с позором. Снова. Из другого кабака!

Я летел спиной вперёд, успев в самый последний момент чудом прижать к груди аккордеон и уберечь инструмент от удара. С глухим стуком я приземлился в грязную лужу подворотни. Рядом со мной со всего размаху шлёпнулась Алессия, смачно ударившись локтем о неровные булыжники мостовой. Её серый плащ безнадёжно промок, платье покрылось уродливыми пятнами жидкой глины, а кошелёк купца так и остался недосягаемым там, в зале.

Я тяжело перевёл дыхание, откинул со лба растрёпанную тёмную прядь и, посмотрев на неё, выдал свою фирменную ухмылку.

— Какая неожиданная встреча, а я тебя даже не узнал, — широко улыбаясь, заявил я этой разъярённой фурии и добавил: — Значит, богатой будешь!

— Ты… — прошипела она, чувствуя, как голос срывается на опасный фальцет. — Ты хоть понимаешь, рогатая твоя башка, что ты сейчас сделал⁈ Ты сорвал мне дело! Жирное, чистое дело, которое кормило бы меня две недели.

— Ой, да ладно тебе, ведьмочка, — я спокойно поправил ремень аккордеона. — Скажи спасибо, что я спас тебя от позора. Твой морок был настолько прозрачным, что этот боров заметил бы твои пальцы в своём кармане через секунду. Да на тебя вышибала уже дубину заносил, дура! Я просто переключил весь огонь на себя. Из альтруизма, заметь.

— Из альтруизма⁈ — взвизгнула она, окончательно теряя остатки самообладания. — Ты наступил ему на ногу и облил пивом! Ты ходячая катастрофа! Твоя маменька была абсолютно права, когда выставила тебя на улицу. Тебе нельзя доверять ничего сложнее мытья посуды, да и там ты, небось, половину тарелок переколотил!

— Закрой рот, ведьма, — выдавил из себя я. — Ты ничего не знаешь обо мне, о моей матери и о том, почему я здесь. Так что придержи свой ядовитый язык, пока я не заставил тебя сожрать твой собственный плащ.

— Ах, мы оскорбились⁈ Великий баронский сынок снизошёл до угроз в сточной канаве⁈ Давай, попробуй! Я прокляну тебя так, что твои аккуратные рожки завяжутся бантиком, крылья позеленеют и отвалятся, а хвост начнёт жить отдельной жизнью и задушит тебя во сне!

— Ну давай! Попробуй, ведьмочка. Посмотрим, чья магия окажется быстрее. Но учти: если ты полезешь к моим рогам, я откушу тебе твои вороватые пальцы. И обратно ты их уже не пришьёшь. А лучше — остынь и послушай, что я предлагаю, пока мы оба не сдохли от голода под забором.

— Сделку он предлагает! — Алессия презрительно фыркнула, но магические искры вокруг её пальцев наконец-то начали гаснуть, а ледяная корка на луже перестала расползаться. Она поправила мокрый капюшон и смерила меня таким взглядом, словно я был навозным жуком. — Единственное, что ты можешь предложить, — это пойти на дно Нижнего квартала. И не смей говорить, что спас меня! Если бы не твоя дурацкая шарманка, я бы уже сидела в тёплом трактире и ужинала за чужой счёт!

— Во-первых, это аккордеон, — я бережно поправил ремень инструмента, проверяя, не забилась ли грязь в басовые клапаны. Внутренне я ликовал: она не ушла сразу, а значит, её желудок пел те же тоскливые романсы, что и мой. — Во-вторых, этот вышибала с перебитым носом уже заносил над твоей симпатичной головой дубину. Завтра твоя ориентировка висела бы на каждом посту городской стражи Верхнего города. Ведьма-карманница — это, моя дорогая, чистая каторга. Лет так на десять. Так что засунь свою гордость… ну, сама знаешь куда. И послушай.

Я сделал шаг вперёд, намеренно уменьшая дистанцию. Дождь бесновался, холодный ветер швырял в лицо пригоршни воды, но я заставил себя стоять ровно, удерживая на лице маску абсолютной, непоколебимой уверенности, хотя на самом деле колени предательски подрагивали от голода.

— Нам обоим нужны еда и деньги, — продолжил я, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — И я уверен, что при определённых условиях мы можем друг другу помочь.

Алессия молчала, тяжело дыша. Капли воды блестели на её ресницах, а в глубине карих глаз злость медленно уступала место холодному ведьминскому интересу.

— И что ты предлагаешь? Устроить дуэт? — язвительно протянула она, скрестив руки на груди. — Будешь петь, а я буду подтанцовывать в грязи?

— Бери выше. Мы устроим идеальный конвейер, — я хищно улыбнулся, обнажив клыки. Идея, родившаяся из чистой безысходности прямо здесь, в этой грязной луже, внезапно показалась мне единственным жизнеспособным выходом. — Когда я выхожу в центр зала со своими крыльями, рогами и начинаю выдавать баллады, все эти пьяные боровы, наёмники и купцы смотрят только на меня. Они открывают рты, пускают слюни и забывают обо всём на свете. Я — ходячий, сияющий монумент для отвлечения внимания. Мощнейший морок, который даже не требует затрат магии. А ты в это время…

Я выразительно посмотрел на её тонкие, изящные пальцы, спрятанные под полами мокрого плаща.

— … а ты в это время аккуратно, без всякой спешки и паники срезаешь их кошельки. Никаких вышибал, которые смотрят тебе в затылок, — потому что они тоже будут смотреть на меня, ожидая, когда этот крылатый придурок разобьёт очередную бутылку или упадёт со стола. Полная свобода действий. Прибыль делим ровно пополам. Пятьдесят на чуть меньше пятидесяти. Ладно, шучу. Пятьдесят на Пятьдесят.

Ведьма прищурилась, обдумывая мои слова. Ей явно не хотелось признавать, что в этом безумном, наглом плане баронского выскочки есть здравое зерно.

— Пятьдесят на пятьдесят? — переспросила она, и в её голосе скользнула привычная хитрая интонация цвета старого виски. — Слишком щедро для ширмы с шарманкой. К тому же, если нас поймают, твои крылья стража заметит первыми.

— В этом и прелесть, дорогая. Если начнётся шухер, я снова приму удар на себя, а ты спокойно уйдёшь с добычей через чёрный ход, — я шутливо поклонился, едва не зачерпнув крылом грязную воду из лужи. — Джентльменский сервис высшего разряда. Ну так что, Алессия Ворн? Готова рискнуть и доказать этому городу, что мы чего-то стоим, или продолжишь питаться дождевой водой и ведьминской гордостью?

Она долго смотрела на меня, переводя взгляд с моих рогов на потрёпанный аккордеон. Дождь потихоньку начинал стихать, оставляя после себя лишь сырой, пронизывающий до костей туман. Наконец она медленно вытащила руку из-под плаща. Её ладонь была маленькой, изящной, но я не питал иллюзий: ведьма — она и в подворотне ведьма.

— Пятьдесят на пятьдесят, Вельдмар, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И если ты хоть раз сфальшивишь или наступишь мне на ногу во время дела… я лично превращу твой хвост в ледяную сосульку. Договорились?

— Идёт, — я крепко пожал её холодные пальцы, чувствуя, как внутри вопреки всему просыпается дикий, сумасшедший азарт.