Я стоял у стойки регистрации Конференц-центра штата Вашингтон в Сиэтле, ожидал свой пропуск на один день и надеялся, что он приведет меня к нему. Конференция называлась OCEANS ’10 и представляла собой международный съезд инженеров и ученых в области океанологии. Я приехал в погоне за человеком, о котором так много думал и говорил, но с которым никогда не встречался.

Это был риск, поскольку имя Харальда Гроба не фигурировало ни в каких материалах конференции. Вернувшись в Канаду вскоре после гибели Билли и Тима и после четырехчасового допроса полицией штата и Управлением по охране труда (OSHA), Харальд ухитрялся вести себя тише воды, ниже травы. Многочисленные следователи и юристы, пытавшиеся разыскать его за годы уголовных расследований и гражданских исков, уходили ни с чем. Они предупреждали меня, чтобы я не строил иллюзий.

Однако связаться с Харальдом мне все же удалось один раз. В 2009 году, незадолго до того, как я написал для журнала The Boston Globe Magazine статью к десятилетию гибели людей в туннеле, я отправил Харальду электронное письмо с просьбой об интервью. Он прислал мне следующий ответ из одного абзаца:

На проекте глубоководного выпуска сточных вод на Дир-Айленде погибли два коллеги347, и это глубоко потрясло всех нас. За прошедшие годы мы научились жить с этой трагедией. Что до меня, я не хочу заново запускать процесс исцеления. Поэтому я с уважением отклоняю ваше предложение об интервью.

Благодарю вас, Х. Гроб

После того как я включил его записку в свою статью, некоторые из родственников водолазов признались мне, что его слова их задели. «Здорово, что он смог завершить процесс исцеления, — сказала мне мать Билли, — но мы все еще пытаемся исцелить свои раны».

Хотя у меня уже было предостаточно материалов, отражавших точку зрения Харальда, когда я решил написать эту книгу, я был полон решимости собрать гораздо больше. За несколько лет мне удалось накопить гору документов и переписки с участием Харальда: стенограммы его разговоров со следователями и адвокатами; аудиозаписи его допроса в OSHA и полицией штата; видеозаписи его работы в туннеле и за его пределами; официальные журналы и неофициальные заметки, нацарапанные менеджерами компании Kiewit в ежедневниках после телефонных разговоров с Харальдом; отправленные по факсу служебные записки и электронные письма между ним и его поставщиками оборудования, а также письма между ним и Роджером, в которых они вырабатывали стратегию своей защиты после аварии (включая то самое незабываемое письмо с описанием его поездки на экскурсию в Борнео).

К тому моменту я был уверен, что смогу точно описать точку зрения Харальда и ту роль, которую он сыграл. И все же мне хотелось поговорить с ним лично. Я узнал, что он работает в канадской компании OceanWorks International. Базирующаяся в Британской Колумбии компания OceanWorks специализируется на передовых водолазных системах, таких как атмосферные водолазные скафандры, способные выдерживать подводное давление на глубине двух тысяч футов. На конференции OCEANS, проходившей в Германии в 2009 году, Харальд выступал с основным докладом под названием «Технология кабельных обсерваторий для океанских устройств возобновляемой энергии». Похоже, он завоевывал в отрасли то самое признание, в котором следователь Джоан Паркер видела куда более мощный стимул для него, чем финансовая выгода.

В отличие от конференции в Германии, на этой встрече в Сиэтле осенью 2010 года Харальд не числился в списке докладчиков. И все же, направляясь в выставочный зал, я предполагал, что есть неплохой шанс застать его там. Завернув за угол, я заметил стенд компании OceanWorks. За столом стояли трое мужчин, включая невысокого парня, который держал руки раскинутыми, словно нес что-то под каждой мышкой. Не считая седовато-белых волос на висках, он был совершенно лыс. На нем была синяя рубашка в стиле оксфорд, и по мере того, как я приближался, стал виден бейдж, прикрепленный к нагрудному карману. Харальд.

Протягивая руку, я заметил, как его взгляд скользнул по моему бейджу, а затем улыбка исчезла с его лица. Я представился, хотя к тому моменту в этом уже не было никакой необходимости. Я спросил, можем ли мы поговорить наедине. За столом в дальнем углу зала я сказал ему, что в этой книге надеюсь взглянуть на проект со всех точек зрения. Я отметил, что сколь бы ни был велик объем документальных свидетельств, описывающих его роль, я уверен, что он сможет поделиться какими-то дополнительными соображениями. И я напомнил ему, что моя цель — вовсе не искать в этой истории простое деление на черное и белое, а исследовать множество оттенков серого. Он ответил, что не читал мои статьи о туннельном проекте, опубликованные в журнале. Судя по его языку тела, меня это не убедило, но я поверил ему на слово и пообещал выслать эти материалы. Первое впечатление от него было таково: он вежлив и удивительно сдержан в выражениях — настолько сдержан, что мне пришлось вытягивать шею, чтобы расслышать его из-за гула выставочного зала.

В конце концов, однако, проявилась и другая сторона Харальда — та самая, которую мне описывали водолазы и следователи. Когда я сказал ему, что хотел бы продолжить наш разговор после того, как он ознакомится с тем, что я ему пришлю, он сузил глаза и резко бросил: «Я знаю, чего бы хотелось вам». Этот комментарий мгновенно вернул меня к тому моменту, когда следователь из OSHA допытывался у Харальда, как использование ненадежного портативного анализатора для измерения содержания кислорода могло быть точным, на что Харальд вспылил: «Это безусловно точно». Я попросил его позвонить мне, когда у него появится возможность изучить присланные материалы, и он ответил, что подумает об этом.

Хотя я сразу же отправил ему статьи, ответа я так и не дождался. Год спустя я снова написал Харальду на электронную почту, подробно рассказав о еще большей горе собранных мной материалов и пояснив, что мне посчастливилось побеседовать со всеми ключевыми участниками проекта. Вслед за письмом я отправил факс, бумажное письмо и голосовое сообщение. Неделю спустя я обнаружил в своем ящике ответ от Харальда. Стоило мне прочитать первое предложение, как я понял, что дальше читать не нужно. Он просто скопировал и вставил свой ответ348 двухлетней давности, не добавив ни единого слова.

Среди людей, изучавших гибель водолазов, годами не утихали споры о том, кто несет наибольшую ответственность. Был ли это Харальд — за решения, принятые при разработке и внедрении дыхательной системы, и за его упорное стремление идти напролом вопреки всем тревожным сигналам? Или же большей вины заслуживали различные крупные игроки, поскольку они довели проект до столь критической точки, что им понадобилось привлекать Харальда для спасательной операции, — после чего они утвердили его план, не подвергнув его столь необходимой тщательной проверке?

Адвокаты истцов Джон Прескотт, Нина Пеллетье и Боб Нортон, пожалуй, вполне предсказуемо утверждают, что большая доля ответственности лежит на крупных игроках, ведь без их просчетов никакого Харальда вообще бы не появилось. С другой стороны, Джоан Паркер из офиса генерального прокурора и Дэн Кус из профсоюза настаивают, что Харальд виновен куда сильнее, поскольку его действия носили столь умышленный характер. Разумеется, он не планировал гибель Тима и Билли. Но, как они отмечают, именно он контролировал сложную дыхательную систему, которая была для водолазов средством выживания в туннеле. Он предпочел скрыть важнейшую информацию от других участников и проигнорировал опасения водолазов.

А как же Роджер Руло, владелец Norwesco и начальник Харальда? Паркер держала его в поле зрения, потому что он был единственным представителем Norwesco, кто мог извлечь из этой работы хоть какую-то ощутимую финансовую выгоду. Тем не менее в конечном счете она пришла к выводу, что Харальд несет гораздо большую ответственность из-за того, как он единолично удерживал и информацию, и оперативный контроль.

Спустя три года после гибели водолазов Роджер закрыл Norwesco и в том же году вместе с коллегой создал новый бизнес, занимавшийся теми же водолазными работами, но под новым названием — Associated Underwater Services. Летом 2007 года на нефтеперерабатывающем заводе компании BP в штате Вашингтон сваебойный молот сорвался со свай и убил одного из сотрудников Роджера, уроженца Массачусетса по имени Кристофер Примо. Управление по охране труда (OSHA) наложило на Associated Underwater штраф за «серьезное»349 нарушение правил техники безопасности, а на генерального подрядчика — еще несколько штрафов. Роджер рассказывал мне, что этот инцидентсколыхнул дурные воспоминания о Дир-Айленде и подтолкнул его к решению уйти из водолазного бизнеса. Родственники Примо до сих пор питают ярость к нему и его бизнес-партнеру за упущения в обеспечении безопасности, которые они считают непростительными. В 2009 году, примерно в период десятилетия со дня гибели Билли и Тима350, Роджер продал свою долю в бизнесе партнеру.

Глядя назад, признавался мне Роджер, он не смог должным образом контролировать Харальда на проекте в Дир-Айленде и пренебрег опасениями, которые высказывали ему Хосс и другие. «Многое происходило не до конца мне понятно, но я принимал как должное то, что Харальд все держит под контролем», — говорил он. Лишь после аварии Роджер пришел к важному выводу о Харальде: «Он сам не ведал, что творит». И все же Роджер настаивает, что львиная доля вины в конечном счете должна лежать на фигурах, стоявших выше и его самого, и Харальда. Проектировщик, подрядчик, менеджер строительства и владелец туннеля годами знали о проблеме с заглушками, но палец о палец не ударили, чтобы ее решить, переложив все на мелкого водолазного субподрядчика. (Конечно, Norwesco сама решила взяться за работу, хотя две другие авторитетные водолазные компании отказались подавать заявки из соображений безопасности.) Чиновники OSHA не высказали никаких возражений, когда Роджер представил им план Харальда, хотя тот вопиющим образом нарушал требования агентства о механической вентиляции в туннеле. Оглядываясь назад, говорил Роджер, ясно одно: «Нас вообще не должно было там быть».

Проведя годы в погружении в этот проект и его последствия, я теперь нахожу аргументы Мэри Макколи в пользу разделенной ответственности самыми убедительными. Детектив полиции штата настаивает, что на Харальде лежит тяжелейшая вина из-за его опрометчивых действий. Тем не менее она подчеркивает, что значительная доля ответственности ложится и на заваливавших друг друга записками крупных игроков проекта, и на Роджера, и даже на чиновников OSHA, которые проявили пугающее самоустранение, когда пришло время изучать план и контролировать Харальда.

Когда гибнет работник, возникает естественная склонность выискивать одну грандиозную ошибку, которую можно во всем обвинить. На деле же гибель работника обычно вызвана чередой мелких дурных решений, принятых множеством людей, каждое из которых само по себе не привело бы к фатальному исходу. Катастрофа случается лишь тогда, когда все дыры в швейцарском сыре выстраиваются в ряд.

Но тот факт, что в туннельной истории все эти дыры совпали, порождает более масштабный и неотступный вопрос. Как вообще мысль отправить водолазов в столь отдаленное от цивилизации место, словно на Луну, и заставить их доверить свои жизни кустарной, не прошедшей проверку дыхательной системе могла показаться здравой рассудительным людям? Ответ кроется в опасном коктейле из времени, денег, упрямства и разочарования на завершающем этапе раздутого по бюджету и безнадежно затянувшегося проекта. Крупным игрокам отчаянно требовалось, чтобы проект преодолел последнее гигантское препятствие. Создавалось впечатление, что на фоне всей той усталости, расходов и взаимного недоверия, которые накопились, как бляшки в артериях, эти люди взглянули на ослепительный план Харальда, зажмурились и понадеялись, что он разумен. Не будь они слепы, им пришлось бы столкнуться со всеми теми путями, которыми он был абсурден. Возможно, они бы придумали и лучший план — вроде вентиляционного решения со «стальной соломинкой», которое в итоге и было использовано для столь эффективного извлечения заглушек.

Даже Дейв Коркум, составлявший меморандумы менеджер компании Kaiser, не отказываясь от утверждения, будто план Харальда казался ему разумным, признался мне: при всем том недоверии, до которого он и все остальные дошли к концу бесконечного туннельного проекта, он, вероятно, страстно хотел верить, что план надежнее, чем был на самом деле. «Было ли это похоже на явление нашей феи-крестной? На манну небесную? — спрашивал он. — Возможно».

Гибель Билли и Тима была не просто предотвратимой. Ее не просто предсказывали. Учитывая все неверные решения, принятые абсолютно всеми участниками, эту трагедию можно назвать предопределенной.

В силу своей неапробированности миссия водолазов по извлечению заглушек стояла особняком. Однако, когда я проконсультировался с несколькими специалистами по безопасности труда и организационному поведению, они усмотрели в гибели Билли и Тима важные и универсальные уроки для предотвращения самых разных негативных исходов на работе — да и в жизни в целом.

Травмы и гибель людей имеют свойство происходить ближе к концу проектов, когда уверенность в силах максимальна, а терпимость к задержкам падает до предела. Это проистекает из феномена, известного как нормализация, которая в данном случае позволила людям мириться со сниженными стандартами ради ускорения процесса. Чем чаще люди совершают нечто без дурных последствий, тем труднее им сохранять бдительность в отношении рисков, сопряженных с таким поведением. Этот урок применим к любой задаче, предполагающей ту или иную степень опасности, — от прочистки водосточных желобов до нарезки овощей. Если в начале работы с желобами стоило спускаться с лестницы, чтобы переставить ее на несколько футов, то эту же разумную предосторожность стоит соблюдать и ближе к финалу.

Еще один важный урок: плохо продуманная мера безопасности зачастую хуже полного отсутствия таковой. Именно этим объясняется то, как товары детской безопасности, некогда считавшиеся заботливыми родителями предметами первой необходимости — от детских ходунков до сидений для ванны, — в итоге могут приводить к травмам и гибели младенцев. Это также объясняет, почему ранние требования к монтажникам-высотникам пристегиваться страховочным тросом при работе на высоте невольно порождали серьезную угрозу удушения — проблема, сохранявшаяся до тех пор, пока требование не расширили, включив в него полноценную страховочную привязь. Вспомните: в случае с туннелем пятьдесят пять заглушек были вторичной мерой безопасности. Не прописав четко, как именно эти заглушки можно безопасно извлечь по завершении туннеля, проектировщики и менеджеры заложили в проект огромный и ненужный риск. Подобно тому как «сухой закон» породил организованную преступность, это стало жестоким примером непредвиденных последствий. В том же ключе все те избыточные системы резервирования, которыми хвастался Харальд в своем плане, не только не уберегли жизни водолазов, но и ухудшили ситуацию, создав ложное чувство безопасности.

Наконец, существует целый пласт уроков, так или иначе связанных с групповой динамикой. То, что эмоциональный интеллект зачастую оказывается лучшим предиктором эффективности человека, чем уровень IQ, — это факт, с которым большинство из нас сталкивается в самом начале своей трудовой деятельности. Каким бы блестящим ни был Харальд во многих отношениях, у него наблюдался потрясающий дефицит так называемого эмоционального интеллекта — способности считывать, перерабатывать и контролировать351 эмоции окружающих (а также свои собственные). Свойственная Харальду склонность ощетиниваться, когда водолазы выражали озабоченность его планом, и выпячивать собственное положение в служебной иерархии лишь усугубляла положение дел.

Нельзя сбрасывать со счетов и чарующую притягательность постороннего человека352 — или, шире говоря, консультанта, — что помогает объяснить, почему подрядчик, менеджер проекта, проектировщик и владелец туннеля так стремились обратиться к Харальду и Norwesco для решения своей проблемы, вместо того чтобы положиться на собственный коллективный разум. Эти уставшие и настороженные участники оценили «свежий взгляд» Харальда и его установку «мы все сможем» выше собственного здравого смысла и глубокого понимания проекта. Обращение к аутсайдеру также позволяло им отстраниться от истинных рисков, сопряженных с этой миссией. Этим объясняется и то, почему корпоративные руководители, желающие сократить штат, часто нанимают дорогостоящих управленческих консультантов в надежде получить отчет, приходящий к тем же выводам. Это также объясняет, как компании по производству спортивной одежды, передавая сборку кроссовок субподрядчикам из стран третьего мира, могут оградить себя от любых последствий жестокого обращения с этими работниками353. Чем дальше менеджеры находятся от реального принятия решений, тем выше их терпимость к риску.

Но расстояние порой переоценивают. В конце концов, блестящий план со «стальной соломинкой» был придуман и доработан людьми, которые годами трудились на строительстве туннеля, — теми самыми парнями, которые, судя по всему, исчерпали все свои первоначальные идеи до появления Харальда. Как выяснилось, тот самый свежий взгляд, в котором они нуждались, смотрел прямо на них. Глава агентства Дуг Макдональд воспользовался своим статусом неинженера, чтобы задать элементарный вопрос, заставивший инженеров взглянуть на проблему под новым углом. После этого они смогли самостоятельно разработать решение.

Почему же для поиска творческой искры потребовалась трагедия гибели Билли и Тима? Отчасти дело было в том, что враждующие стороны настолько закостенели на своих позициях, что больше не могли доверять намерениям друг друга. Именно поэтому проектировщик и менеджер строительства могли с порога отвергнуть многообещающее предложение компании Kiewit выдернуть заглушки прямо перед удалением заградительной линии, установить временную плотину и ввести правило эвакуации всех рабочих из туннеля при прогнозировании серьезного шторма. Как только ключевые участники осознали, что оказались неспособны самостоятельно найти решение, и принялись искать помощи на стороне, они стали жертвами так называемого эффекта доступности. Они принимали решения на основе того, что было ближе и понятнее в данную минуту, — в данном случае на основе ослепительного плана, представленного Харальдом, который сам по себе являлся продолжением единственного другого водолазного плана, рассмотренного Kiewit, а именно плана, поданного Тэпом и переданного Kiewit на рецензию Харальду. Решение со «стальной соломинкой» даже не рассматривалось, потому что его еще не существовало в поле доступных вариантов. Оно стало опцией лишь тогда, когда после гибели людей, объдоречиваемые отчаянием, все отступили назад, отбросили финансовые вопросы и подошли к проблеме с поистине открытым умом.

Перед лицом стольких нарастающих предупреждающих знаков — тех самых ярко-красных флагов, которые водолазы махали перед носом у Харальда и остальных, сигнализируя о сбоях в дыхательной системе в те понедельник и вторник, — почему, ради всего святого, в среду водолазов снова отправили в туннель и заставили полагаться на ту же неисправную систему? Значение этих красных флажков оказалось затенено более мощными встречными течениями: финансовым давлением, которое испытывал подрядчик подстегиваемый колоссальным перерасходом средств; временным давлением, которое ощущал заказчик, подгоняемый тикающими часами судебного дедлайна; давлением необходимости поддерживать клиентские отношения, которое испытывали Norwesco и Black Dog, пытаясь угодить Kiewit, своему важнейшему и самому прибыльному заказчику. Давлением репутации, которое, надо полагать, ощущал Харальд, стремившийся соответствовать собственной раздутой репутации и сохранить статус главного спасителя положения. Все эти силы слились воедино, создав непреодолимое давление двигаться дальше.

Подобно резкому нажатию на газ при опоздании на встречу, которое из-за остановки полицией приводит лишь к еще большей задержке, капитуляция перед лицом всего этого давления дала обратный результат во всех мыслимых аспектах. Если первоначальная заявка Norwesco, поданная Харальдом на эту работу, составляла чуть менее 600 000 долларов, то стоимость исправления ситуации после того, как все пошло наперекосяк, оказалась в пятьдесят-шестьдесят раз выше этой суммы.

В финансовом выражении издержки354 только на решение со «стальной соломинкой» и мировое соглашение с водолазами и их семьями приблизились к 25 миллионам долларов. Добавьте к этому еще от 5 до 10 миллионов долларов предполагаемых расходов, связанных с гонорарами адвокатов, страховкой, административными вопросами и потерянным временем. Спешка с соблюдением установленных судом сроков в итоге добавила к графику строительства туннеля целый год. Отношения Norwesco, Black Dog и самого Харальда с Kiewit были разрушены, поскольку все три компании увязли в судебных тяжбах по поводу того, кто должен понести вину за гибель водолазов. Проект на Дир-Айленде преподал урок и широкой общественности. В конце концов, туннельные работы наглядно показали, как меры, столь популярные у налогоплательщиков в крупных инфраструктурных проектах общественных работ — вроде контрактов с наименьшей ценой, поэтапной оплаты и штрафов за просрочку дедлайнов, — могут работать против их же интересов, стимулируя рискованное поведение, которое в конечном счете обходится тем же налогоплательщикам в копеечку.

В конечном счете туннель изменил подход многих причастных к нему лиц к будущим проектам. Главным и самым долговечным уроком, который вынесли для себя и босс Kiewit Кен Стинсон, и Дуг Макдональд, стало понимание того, что при возникновении проблем в мегапроекте — а они неизбежно возникают — приоритетом должно быть их решение. Выяснение того, кто виноват и кто будет платить, может подождать. Иначе страдает проект, а проблему становится гораздо сложнее и дороже исправить. «Как только отношения оказываются отравленными, — говорил мне Стинсон, — вернуть им прежнее чистейшее состояние невероятно трудно».

В последние годы в туннелестроении наметилась тенденция к использованию новой структуры контрактов, призванной снизить уровень токсичного антагонизма, который застопорил работы на Дир-Айленде. В рамках этого подхода, именуемого «проектирование-строительство» (design-build), проектировщик выступает субподрядчиком главного подрядчика. Хотя такой подход355 может породить собственные сложности, а колоссальные неизвестные подземных работ всегда привносят в проект огромный риск, схема «проектирование-строительство» способна значительно снизить уровень взаимных обвинений при одновременной оптимизации сфер ответственности. Это, в свою очередь, побуждает подрядчика и заказчика сосредоточиться на поддержании прочности своих взаимоотношений. Как выразился в разговоре со мной Стинсон: «Ни один проект с плохими отношениями с заказчиком не может похвастаться хорошей историей». Трагедия проекта на Дир-Айленде, по его словам, заключалась в том, что это была «потрясающая история инженерного успеха». Но из-за трагической гибели людей «никто не вышел из этого победителем».

Это касается и выживших водолазов. «С нами поступили несправедливо, но я не считаю, что мир мне чем-то обязан, — говорил мне Дейв Риггз. — Я считаю, что мир должен быть честен сам с собой. Я считаю, что те сильные мира сего, которые запустили всю эту ситуацию, должны понести ответственность. И у меня нет ни малейшего ощущения, что это происходит или произойдет. Я не говорю, что Роджер и Харальд — единственные виновные. Но я определенно считаю, что Роджеру и Харальду есть за что отвечать гораздо больше, чем они ответили». Риггз, чьи отношения с женой становились все более напряженными, говорил, что старается не вешать все свои проблемы на Харальда, Роджера и крупных игроков проекта. «Это не их вина, что мой брак разрушен. Я их не виню, — говорил он. — Я виню их в убийстве Билли и Тима — и в том, что они чуть не убили меня».

Стоит чудесный, безоблачный день 2013 года, когда я стучу по клавишам, — точь-в-точь как та лучезарная среда 1999 года, когда пятеро водолазов отправились в туннель, а вернулись только трое. Я сижу на кованой скамейке на Дир-Айленде и смотрю на Массачусетский залив. Вдалеке, за белыми парусами, покачивающимися на мягких синих волнах, едва просматривается шпиль из тусклого гранита. Хотя маяк кажется стражем на самом краю горизонта, на самом деле он находится всего милях в пяти от меня. Больше столетия маяк Грейвс-Лайт служил ориентиром для мореплавателей, выходивших из залива на судоходный фарватер в Бостонскую бухту. Но я стал воспринимать его как ориентир иного рода, поскольку туннель Дир-Айленд проходит прямо под ним. Пусть мне и приходится щуриться, чтобы разглядеть этот маяк, я знаю, что точка у дальнего конца туннеля, где сделали свои последние вдохи Билли и Тим, находится почти вдвое дальше, не говоря уже о сотнях футов под этими синими волнами.

Я сижу на скамейке Тима, и на табличке выбито: памяти тима нордина 1960–1999. В двадцати футах справа от меня стоит точно такая же черная скамейка с табличкой, на которой указаны годы жизни Билли: 1965–1999. В нескольких сотнях футов позади меня на острове возвышается еще один мемориал. На копии одной из тех пятидесяти пяти насадок-диффузоров в форме модулей «Апполона», что лежат на дне океана, Управление водных ресурсов штата Массачусетс (MWRA) закрепило табличку, сохранив те самые слова, которыми авторы писем в Boston Globe превозносили безвестных водолазов: обыкновенные герои.

Калейдоскоп гуляющих, бегающих и проезжающих мимо меня на велосипедах людей по популярной общественной пешеходной дорожке, опоясывающей Дир-Айленд, — лишь одно из свидетельств возрождения Бостонской бухты и Массачусетского залива. Другое — непрекращающийся поток рыбаков, расставляющих удочки рядом со мной на променаде или проплывающих на лодках в поисках ежедневного улова полосатого окуня и луфаря, которые больше не покрыты раковыми опухолями. Зрелище становится еще более поразительным, если учесть, что они рыбачат в тех же водах, куда когда-то без всякого стеснения изливались сточные воды со старой станции Дир-Айленд. В значительном количестве вернулись и другие местные виды рыб, а также тюлени и морские свиньи. Опасения о том, что туннель навредит китам и другим морским млекопитающим залива, пока не подтвердились.

Другая сторона Дир-Айленда выходит на Бостонскую бухту, где привычным уловом становится камбала, а виднеющийся через синюю гладь воды силуэт центра Бостона сверкает небоскребами. Суета вдоль 2,6-мильной пешеходной зоны, окаймляющей Дир-Айленд, дублируется на всем протяжении нового 39-мильного променада HarborWalk, который делает доступной для общественности большую часть побережья бухты. Теперь эта дорожка тянется от северной окраины города, где у побережья Чарльстауна стоит корабль ВМС США Constitution, до Сипорт-Дистрикт — бывшей пустоши из заброшенных парковок, которая ныне бурлит лучшими ресторанами и отелями, просторным конференц-центром и сияющим новым зданием Института современного искусства. И она тянется дальше на юг, мимо городских пляжей Южного Бостона и Дорчестера, привлекающих толпы семей и любящих покрасоваться подростков с тех пор, как они перестали регулярно закрываться из-за повышенного уровня бактерий. Возрождение гавани, которую федеральное Агентство по охране окружающей среды называет «великой американской жемчужиной», оказалось столь глубоким, что центр притяжения Бостона неумолимо смещается из Бэк-Бей к набережной. Масштабная очистка Бостонской бухты служит напоминанием о том, что даже в эпоху, когда роль государства умалялась и высмеивалась, оно по-прежнему способно творить великие дела на благо общества. И все же эта открыточная картинка возрожденного Бостона также напоминает мне о словах матери Билли, сказанных во время одного из моих предыдущих визитов с ней к этим скамейкам: «Люди здесь никогда не должны забывать о жизнях, которыми было заплачено за чистоту этой гавани».

Примерно в то же время, когда состоялся тот разговор с Ольгой на Дир-Айленде, у меня был похожий диалог с матерью другого водолаза, когда мы сидели на другой скамейке. После того как судебные приставы вывели Ди Джея из федерального зала суда оглашения приговора, я вышел из галереи вместе с Лоррейн и ее сестрой. Из коридора за пределами зала суда открывается панорамный вид на Бостонскую бухту сквозь массивную изогнутую стеклянную стену высотой в семь этажей и протяженностью почти в четыреста футов. Здание суда Моукли стоимостью 228 миллионов долларов — одно из новейших архитектурных украшений Бостона, спроектированное той же фирмой, что занималась строительством стеклянной пирамиды-пристройки к Лувру в Париже. Пока мы спускались на лифте в вестибюль, Лоррейн сказала мне, что чувствует, как тревога внутри нее просто испаряется. Она знала, что ее сыну предстоит долгий путь, если он хочет навсегда оставить наркотики в прошлом. Но она питала надежду, поскольку он уже год держался в чистоте. «Мне нужна сигарета», — произнесла она. Я последовал за ней, когда она вышла через парадную дверь, повернула налево и отыскала изогнутую гранитную скамейку в зеленом парке, змейкой вьющюся между зданием суда и гаванью.

Отвернувшись от гавани и глядя в противоположном направлении, она разглядела верхушку 52-этажной Пруденшал-тауэр, возвышающуюся над Бэк-Бей. Ее отец-плотник помогал строить эту достопримечательность, будучи защищенным едва ли не одной лишь медалькой Девы Марии, которую он хранил в кармане, — той самой медалькой, которую Ди Джей привязал к своей кепке в день, когда Билли и Тим погибли, а он сам чудом уцелел.

Быстро докурив сигарету до фильтра, Лоррейн обронила: «Ди Джей как-то сказал мне: „Мам, надо побывать на этих работах, чтобы увидеть то, что делаем мы. Ты себе этого не представляешь“». Она замолчала, выдохнув струйку дыма уголком рта. «Ну, оглянитесь вокруг, — обратилась она ко мне, указывая на все высотки, взмывающие над центром города и окаймляющие гавань. — Кто возвел все это, как не такие люди, как он? Если подумать, дело не во врачах и юристах. Все держится на таких парнях, которые берутся за дело и способны довести его до конца. Здания строятся, поезда идут, самолеты летают благодаря таким людям, как мой сын, которые выходят туда и умеют собирать все воедино».

Лоррейн преррвалась, чтобы прикурить еще одну сигарету Benson & Hedges, и, подняв глаза, увидела задние фонари бронированного фургона, выезжающего со служебной парковки суда в сторону шоссе. «Кажется, Ди Джей был там», — с надеждой помахав рукой, произнесла ее сестра Энн. Лоррейн кивнула, зная, что машина везет ее сына обратно в камеру.

Ди Джей вышел на свободу спустя несколько месяцев после того разговора и примерно через месяц после десятилетия со дня гибели Билли и Тима. Он рассказывал мне, что написанные мной статьи о происшествии в туннеле помогли ему легче адаптироваться после тюрьмы. Хотя он опасался, что старые друзья и знакомые вокруг Уолтема будут переходить на другую сторону улицы, избегая его из-за ограбления банка и наркотиков, он испытал облегчение, столкнувшись с противоположной реакцией. Люди сами разыскивали его и говорили, что чтение о его испытаниях в туннеле помогло им наконец понять его падение в годы после аварии. Я был благодарен за то, что они увидели в Ди Джее то же самое, что разглядел я, — парня, прошедшего через ад и совершившего массу ужасных поступков, но оставшегося в душе хорошим человеком.

В течение месяцев и лет после освобождения из тюрьмы и прохождения программы лечения от наркозависимости я провел с Ди Джеем бесчисленные часы. Он снова жил с матерью в их двухъярусной квартире, и мы часто беседовали там. В другое время мы садились в машину и навещали памятные ему места, включая Дир-Айленд. Попутно я познакомился с его семьей и друзьями. В конце концов, однако, я сказал ему, что мне нужно поговорить кое с кем еще, и попросил помочь нам сойтись. Он согласился, хотя и неохотно.

Холодным зимним днем в начале 2011 года я последовал за Ди Джеем в шикарный салон красоты в тени стадиона «Фенуэй Парк». Блондинка у стойки администратора в пальто и с сумочкой в руках давала сотруднику последние указания перед уходом. Подняв глаза и встретившись взглядом с Ди Джеем, она расплылась в широкой улыбке. «Ты что, всерьез заявляешься сюда, когда мне пора уходить?» — воскликнула она, а затем бросилась к нему, заключив в бурные объятия и поцеловав.

«Как дела, Лиза?» — произнес Ди Джей, отвечая на ее приветствие широкой улыбкой и крепкими объятиями. Нервозность по поводу того, как его встретят здесь после стольких лет, испарилась в мгновение ока.

Лиза посмотрела вглубь салона, где черноволосая стилистка стригла клиента, и крикнула: «Дана! Посмотри, кто пришел!»

Дана неторопливо направилась к Ди Джею и тоже подалась вперед для объятий, хотя ее приветствие оказалось более сдержанным, чем у сестры.

Дана и Лиза по-прежнему работали вместе в салоне своего дяди, и Дана все еще была не замужем, хотя теперь у нее подрастала маленькая дочь. Лизе нужно было уходить по делам, но они с Даной обе согласились встретиться со мной позже и обменялись с Ди Джеем номерами телефонов.

В тот вечер Дана позвонила ему, а затем звонила каждый вечер на протяжении нескольких недель. Она призналась, что его появление в салоне напомнило ей, как сильно она скучала по нему и любила его. После аварии его усиливающаяся зависимость напугала ее. Поэтому она ушла. Но, добавила она, она никогда не переставала заботиться о нем. Вскоре она приехала в гости к его матери, принеся с собой гравированную медальку с изображением Иисуса, которую она купила ему на тридцатилетие. Теперь она вернула ее ему. Спустя пару недель Ди Джей и Дана снова начали встречаться.

Другие воссоединения прошли не столь гладко. В период бурной молодости Ди Джея мать его сына вполне объяснимо ограничила тому доступ к Коди. Она продолжала отказывать ему в свиданиях и теперь, хотя и разрешала Лоррейн поддерживать связь со внуком. Поскольку Коди уже стал подростком, Ди Джей опасался, что окно возможностей для восстановления их отношений стремительно закрывается. Порой он предавался унынию из-за того, что в свои сорок с небольшим по сути начинал все с нуля: без работы, без машины, без собственного жилья и с прошлым, которое вечно требовало объяснений. В какой-то момент жалость к себе взяла верх, что привело к проваленному тесту на наркотики и нахождению в реабилитационном центре на испытательном сроке. Но он шел вперед, вернувшись в 56-й профсоюзный союз водолазов. Большую часть дней он способен напоминать себе о своем везении. Да, ему пришлось начать жизнь сначала. Но были двое мужчин, о которых он думал каждый день и у которых никогда не будет такого шанса.