Глава 20.

Кнопп с трудом разлепил левый глаз, поднёс левую руку с оттопыренным указательным пальцем к лицу, и попытался попасть себе по носу. Закрыл глаз, попытался ещё раз, и ещё, палец тыкался куда угодно, но не в нос.

— Развлекаешься? — раздался голос.

Зеленин сидел перед ним на корточках. Навряд ли бывший студент забрался на табуретку, значит, он сидел на полу, и, следовательно, сам Кнопп тоже лежал там же. Способность мыслить логически привела наводчика в восторг.

— Перебрал вчера, — сказал он, глупо улыбаясь, — уж очень события волнительные. Не в службу, а в дружбу, в холодильном шкафу бутылка зельтерской стоит, ты уж принеси. И аспирин, он в тумбочке, в столе, что в ларабото… лаборатории.

Мозг услужливо воссоздал образ стола, стоящего в соседней комнате, с тумбочкой, валяющейся на полу, и разломанной потайной стенкой. Кнопп застонал, со стороны могло казаться, что это от головной боли, но на самом деле Станислава охватил ужас, такой, что похмелье как ветром сдуло.

Вчера, пока он рассказывал о визите Травина, тот залез в его жилище и основательно здесь поразвлёкся. Пропали припрятанные деньги, почти десять тысяч рублей в бумажных червонцах, это первое, что обнаружил Кнопп, когда вернулся. Он, помниться, очень разозлился, но дальше червонцы показались мелочью. Вор унёс все отпечатки, которые он не успел рассортировать и припрятать в надёжное место, что там было, газетчик помнил, вроде бы ничего стоящего, но не был в этом уверен. И неуверенность пугала куда больше, чем если бы в карточках было действительно что-то важное.

Потом стало ещё хуже. Каким-то образом гад нашёл его записи, помнится, Кнопп очень гордился тем, что ведёт дневник, который никто не может обнаружить — однажды в шутку он предложил Зеленину найти что-нибудь в комнатах, тот рылся два часа, но книгу так и не нашёл. Точнее, нашёл, но даже не посмотрел на содержимое. И это берлинское издание Станислав тоже должен был отвести в схрон, буквально на следующей неделе, а дома держал из дурацкой бравады. Навряд ли Травин в том, что там написано, что-то поймёт, но ведь зачем-то забрал, сволочь такая. Зато фотографию, которую Кнопп хранил внутри, тут же срисует, там они трое как на картине представлены.

Карточку нужно было вернуть обязательно, на ней были не только он сам и Веня, но ещё и третий человек, о котором Травину знать никак не следовало, что предпринять для этого, Кнопп не представлял — денег, чтобы нанять людей и угрозу ликвидировать, не осталось, а прийти к Зеленину или, что ещё хуже, обратиться к Аспиду за помощью, значило подписать себе смертный приговор. Возможно, следовало сбежать, и как можно быстрее, куда-нибудь на Кавказ или Дальний Восток, там границу перейти, как говорили, раз плюнуть, языки иностранные Кнопп знает, не пропадёт. Только до заграницы ещё доехать нужно, на это деньги нужны, а они лежали у Травина. Получался замкнутый круг, из которого Станислав выхода не видел. Хотелось выть от тоски и ужаса, газетчик всегда бравировал тем, что смерти не боится, но сейчас, когда старуха с косой наклонилась над ним и руку протянула, стало очень страшно.

Пока Зеленин ходил за лекарством, Станислав дополз до кровати, поднялся, помогая себе руками. Мягкая перина, продавившаяся под весом тела, породила ассоциации с сырой землёй, куда его опустят, когда Аспид узнает про ограбление, газетчик сжал зубы до скрипа, чтобы не разрыдаться.

— Держи, — гимнаст протянул Кноппу две таблетки аспирина и открытую бутылку минеральной воды, изнутри сплошь покрытую крохотными пузырьками, — ты с чего это, братец, ужраться решил в зюзю? Это всё из-за полюбовничка твоей ненаглядной дамы сердца? Ревность взыграла, или ещё какие чувства? Выглядишь, краше в гроб кладут.

— Скажешь тоже, — Станислав проглотил таблетки, вода щипала язык и горло, он мужественно разыгрывал похмелье, думая, как бы спровадить гостя, — он как дверь рванул, я чуть было не перетрусил, хорошо, эта дура выскочила, нас увидела, он сразу на попятную, мол, выследил, да я рассказывал вчера, ты же помнишь, умный, гад, сразу сориентировался. Ну да ладно, решили же, что она не нужна больше, а то липнет ко мне, как банный лист. Но согласись, Веня, если бы я часы не заметил, которые Луке Ростовскому проиграл, то ничего бы у вас с Травкиным не вышло.

— С Травиным, такая у него фамилия. Да, тут тебе не откажешь, сориентировался. Что дальше делать собираешься?

— Спасибо, что зашёл, выручил, сейчас соберусь, умоюсь, и в редакцию, работы невпроворот. Времени-то сколько уже, опоздал, главред опять орать будет.

— Неприятность выйдет, — фальшиво посочувствовал Зеленин.

Когда Кнопп встал, опираясь о никелированную спинку кровати, Веня заехал ему кулаком поддых.

— За что? — спросил газетчик, когда откашлялся, ударил гимнаст сильно, так, что аж дыхание перехватило, и живот теперь ныл, — ты что, сдурел? Вчера же всё порешали.

— Всё, да не всё, — Веня вытащил нож, демонстративно опробовал заточку на ногте, — скажи-ка мне, друг любезный, где карточка, на которой ты, я и Кока вместе красуемся? Ты её, помнится, сжёг, так ведь?

Зеленин был человеком подозрительным и очень наблюдательным, цеплялся к любой незначительной мелочи, у Кноппа теплилась надежда, что Веня просто увидел пустую лабораторию, и решил таким образом его, Стасика, на понт взять.

— Конечно сжёг, я же говорил, — на ходу соврал он.

И тут же получил второй удар, от которого не только дыхание спёрло, но и в глазах тёмные пятна появились. Газетчик упал на пол, и тут же последовал удар ногой в живот, Кнопп не мог вдохнуть и выдохнуть, его вырвало желчью.

— Брешешь, падла, — снова, как в начале разговора, Станислав лежал на полу, а гимнаст сидел перед ним на корточках, только теперь у него в руках был нож, — скажи мне, болезный, тогда как эта карточка в сыске очутилась? Наши с тобой портреты там уже срисовали в лучшем виде, меня добрым словом вспомнили, и Кока тоже, считай, у легавых на заметке. Что он еще взял?

Кнопп сломался на третьем ударе, и всё рассказал, про ограбление, про то, что деньги все исчезли, похвастался, что успел почти все отпечатки и все негативы сжечь, и вору они не достались. Про дневник сдержался, не упомянул.

Гимнаст улыбался, кивал головой. Когда Кнопп выговорился, приставил нож к горлу.

— А теперь ответь без вранья, — очень серьёзно сказал Зеленин, — откуда легавые узнали про твои делишки с артистами? По всем делам, даже тем, что сорвались, у них какой-то талмуд есть, от руки написанный.

Газетчик похолодел. Выходило, что Зеленин знал всё, только прикидывался, играл с ним. Лезвие ножа холодило кожу на шее, он чувствовал, как от острого металла верхние слои кожи расходятся, обнажая сосуды и сухожилия. Кнопп сглотнул, и рассказал всё без утайки. Даже больше, чем собирался.

— Молодец, — Веня потрепал его по щеке, локтем ударил по печени так, что внутри что-то взорвалось, схватил Кноппа за шкирку, потащил в лабораторию.

Стасик шестым чувством понял, что его сейчас будут убивать. Он пробовал сопротивляться, но Зеленин был гораздо сильнее, газетчика прижали коленом к полу, гимнаст положил одну руку на шею, другой чуть развернул голову, примиряясь, как бы ловчее сломать позвоночник. Смертельная опасность подстегнула мыслительные способности, Кнопп и так дураком не был, а тут, в критической ситуации, мозг заработал в полную силу, подкидывая варианты спасения.

— Я знаю, как отомстить, — прошипел Кнопп, — мне Капа рассказала. Я сделал, как просили, всё выяснил.

Хватка ослабла.

— Излагай.

Слова из Стасика вылетали как вода из брандспойта, гимнаст держал его прижатым к полу, но шею уже не пытался сломать. Наконец, когда не только основная мысль, но и детали были изложены, Зеленин вздохнул.

— Ладно, от мёртвого тебя всё равно толку пока нет. Умывайся, гадёныш, собирайся и поехали.

— Куда? — испуганно пролепетал Кнопп.

— На кудыкину гору, да не трясись ты, как цуцик, поживёшь ещё немного, потому как, — Веня поднялся на ноги, вздохнул с сожалением, — сказано было не убивать тебя пока, чтобы ты кровью искупил, сволочь, кровью своей поганой. Ох, с каким бы удовольствием я тебе брюхо вспорол, да нельзя, не велено. Зато смотри как придумал быстро, может, каждый день бить нужно? А ну пшёл в уборную, гнида, рожу зелёную в порядок приведи.

— Да, конечно, сейчас, в лучшем виде, — забормотал газетчик, нацепил на нос очки, подхватил полотенце, и трусцой побежал умываться.

Страх постепенно исчезал, накатывала обида, выходит, Веня его убивать не собирался, на понт брал, сволочь такая. Ну ничего, они ещё сочтутся, надо только пережить.

* * *

Травин, о котором сегодня где только не говорили, за день ни разу не икнул, двойная смена заканчивалась, он крутил рулевое колесо, завершая последний вызов. В санитарной кабине лежала женщина, отравившаяся дихлофосом из-за несчастной любви к товарищу по работе, по счастью, муж вернулся домой пораньше, и бедняжку спас, на свою голову. Подробности Люся Незванова выпытала у неудавшейся самоубийцы, пока её везли — та ничего не скрывала, потому что плохо соображала.

— Гриша спрашивал, почему не звонишь, — послышался голос Незвановой, женщина потеряла сознание, и фельдшерице требовался новый собеседник.

— Что? — Травин объехал сугроб, который непонятным образом намело прямо на дороге, — прости, задумался.

— Вы с Гришей договорились посидеть, чаю выпить, он тебя отблагодарить хотел, а ты, невежа такой, пропал и не объявляешься.

Травин прогнал посторонние мысли, вспомнил, что уже второй или третий день Людочка ходит какая-то уж слишком весёлая и про нытьё своё забыла.

— Так вы сошлись, что ли?

— Не сошлись, а съехались. То есть, — Незванова смутилась, — я ему предложила, а он не отказал. Так чего ты человека игнорируешь, он всё-таки ответственный работник уголовного розыска, на работу сейчас вышел, так вечно пропадает где-то, ты бы хоть узнал, служба такая или ещё что.

Сергей рассмеялся, и даже доктор Агамалов улыбнулся, что-то пробормотал про себя.

— Нет уж, в чужие драмы я не полезу, — сказал молодой человек, — а зайти, поговорить время найду.

Он аккуратно остановил автомобиль возле приёмного покоя, помог санитару выгрузить рабу любви, похлопал по карманам в поисках курева. Люда вытащила портсигар, протянула.

— Вот, держи.

— Роскошная вещица. Откуда у тебя это, ты же не куришь? — Травин повертел серебряный футляр с золотой монограммой, раскрыл, достал папиросу.

— Это Гришина, он у меня забыл. Говорю же, вместе живём, у него обстоятельства стеснённые, пока что у меня ночует, — Люда поняла, что сказала лишнее, и покраснела, — отдай, а то сломаешь, вон ручищи какие.

— Как сломаю, так и починю, — Сергей вернул ценную во всех смыслах вещь, выпустил клуб дыма, — ну всё, прощаемся на двое суток.

— Спать пойдёшь?

— Ага.

На самом деле Травин спать хотел, но не собирался. У него было назначено свидание с Верой, та обещала отпроситься в театре на 2–3 часа, пока идёт спектакль, и сходить в киношку. Сергей нет, да и поглядывал на часы, но времени оставалось с запасом.

— Горячий привет.

Сергей бросил окурок, залез в автомобиль, и погнал в сторону Миусской площади. В четверть десятого он стоял возле Художественного театра, почти не запыхавшись от бега. Вера появилась через десять минут, кутаясь в шубку из кролика, и молодые люди, взявшись за руки, отправились на площадь Свердлова, бывшую Театральную, во 2-й дом Советов. Травин старался идти помедленнее, делать шаги покороче, и всё равно, Вера временами срывалась на бег, хохотала, тянула назад и требовала остановиться.

На рубеже веков по заказу миллионера Саввы Мамонтова архитектор Вильям Францевич Валькот спроектировал самую роскошную гостиницу Москвы под названием «Метрополь». Над фасадом трудились лучшие художники, Врубель расписывал майоликовые панно, а витражи и лепнина создавали атмосферу европейского шика. Здесь останавливались богатейшие купцы, иностранные дипломаты и звёзды сцены, а в ресторане под блеск бриллиантов играл оркестр и подавали устрицы.

В 1918-м году гостиницу национализировали и превратили во 2-й Дом Советов, жилую коммуну для ответственных работников наркоматов и ЦИК. Роскошные номера разделили перегородками, в бывших салонах разместились канцелярии, а знаменитый ресторан стал столовой для партийной элиты. Часть здания приспособили под культурные нужды, здесь появился кинотеатр «Модерн», переименованный затем во 2-й театр Госкино.

Здание было массивным, но выглядело воздушным. Над цоколем из красного гранита, оформленным аркадой, шли кружевные металлические решётки балконов. На фасаде, освещаемые яркими электрическими лампочками, красовались майоликовые панно, а скульптурный фриз Николая Андреева «Времена года» словно застыл в вечном движении.

— Каждый раз, как это вижу, сердце замирает. Красиво, да? — спросила Вера, проследив его взгляд. Её щёки порозовели от мороза, глаза блестели в свете фонарей. Травин на всякий случай кивнул, подхватил девушку под руку, и влился в толпу зрителей. Здесь были дамы в мехах и бархате, нэпманы в котелках, студенты в потёртых полушубках, рабочие в тулупах и служащие в драповых пальто, пёстрая публика спешила на «Пластмассовый век», северо-американский фильм с Дэвидом Батлером и Кларой Боу.

Свободных билетов в продаже не осталось, Травин забрал у кассира два квиточка, заранее заказанных по телефону, заплатил три пятьдесят, и ещё полтинник за бронь. В соседнем окошке администратор отбивался от толпы, машущей удостоверениями, книжечками и листами бумаги со штампами и печатями.

— Контрамарки только членам ЦИК, — кричал он, прячась за решётку.

Но это не спасало, через прутья к нему тянулись руки с документами, подтверждающими право на бесплатный проход, крик стоял, как на базаре. Многочисленные представители наркоматов, съездов и профсоюзов не желали тратить деньги на искусство.

Путь в зрительный зал лежал через парадную лестницу. Кованые перила с характерными для модерна завитками уходили вверх, витражи в пролётах ловили свет электрических ламп, каждый шаг по ступеням словно вёл во времена роскоши и буржуазности. Молодые люди заняли места в партере. Вера положила свою ладошку на подлокотник, и Сергей накрыл её своей. Вокруг шумели зрители, пахло одеколоном и табаком. Наконец, квартет заиграл энергичную джазовую увертюру, публика затихла, свет медленно погас, затрещал киноаппарат, и экран ожил.

Показывали заграничную жизнь, студенты северо-американского техникума ездили в автомобилях с открытым верхом, играли в теннис и гольф, а ещё в странную игру, которая называлась футболом, но была похожа на регби. И посреди всего этого развивались чувства студентки, одетой в короткую юбку и чулки, и спортсмена, пьющего по ночам. Как этот фильм пропустил Главлит, оставалось загадкой — в происходящем на экране не было ничего воспитательного или обличающего, однако зрители смотрели на экран, раскрыв рты.

Травину фильм не очень нравился, разве что актриса в главной роли играла хорошо и живо. Однако Вера сидела рядом, и то, что вокруг них смеялись, вздыхали, шептались, лузгали семечки и пили пиво, для Сергея было не важно. Накатило ощущение, что всё плохое осталось за стенами этого сияющего зала.

На экране Клара Боу танцевала чарльстон, оркестр гремел, публика аплодировала, Травин сжал пальцы Веры, девушка ответила лёгким пожатием. Они были молоды, они были вместе, и остальное их не касалось.

* * *

Бывший театр Оперетты, который стал Театром музыкальной комедии, занимал часть дома 17 по Большой Дмитровке, всего в семистах метрах от 2-го дома Советов. Представление по книге Гоголя «Мёртвые души» (с танцами, частушками и буфетом) заканчивалось в десять вечера. В этот вечер у артистов всё шло из рук вон плохо, ведущий актёр споткнулся, потянул ногу, и весь спектакль хромал, музыканты играли кое-как, кордебалет не попадал в такт, и как вишенка на торте — в финале на артистов упал занавес. Зрители смеялись, громко хлопали, и требовали продолжения, режиссёр пил сердечные капли, и клялся себе, что покончит с этой неблагодарной работой, и уйдёт в страховые агенты.

Сперва разошлись зрители, артисты и дирижёр отправились на выволочку к режиссёру, а кордебалет вместе с музыкантами утекал через служебный вход по домам. Небо расчистилось, погода стояла ясная и морозная, слышался смех, пожилой сторож стоял возле двери, и курил.

Маша Измайлова вышла на улицу в последних рядах, кутаясь в старую шубку, и поежилась от мороза. Новые электрические фонари ярко освещали переулок, человеческие лица в их свете казались неживыми.

Она уже собиралась бежать к трамвайной остановке вместе с остальными, когда её окликнули по имени. Неподалёку стоял незнакомец, Маша его не знала, хотела было прошмыгнуть мимо, но он тут же поднял руки и шутливо улыбнулся.

— Позвольте представиться, Станислав Кнопп, журналист, — сказал мужчина мягким, интеллигентным голосом, — Капа Маслова о вас рассказывала, я её хороший знакомый. Она говорила, вы девушка отзывчивая и никогда не откажете в помощи.

Маша расслабилась, Капа упоминала Кноппа, и даже намекала, что у них началось что-то вроде любовных отношений. И описание сходилось — очки в роговой оправе, аккуратное пальто, улыбка открытая. Вокруг были люди, девушки из кордебалета, они заметили, что с Машей заговорили, и хихикали на ходу, оборачиваясь.

— А что случилось? — спросила Измайлова, поправляя шарф.

— Беда, право слово, — Кнопп виновато развёл руками, — Капочка у меня вещи забыла, я в цирк на Садовой, а её там нет, и дома тоже никто не открывает. Оставить их я не решился, там часы дорогие, а я уезжаю срочно в командировку в Ленинград, и вернусь только через две недели, вот буквально часа два назад узнал. Мне бы её найти, не знаете, где она?

— Нет, — Маша помотала головой, — может быть, у знакомых, но я только домашний адрес знаю.

— Как и я, — кивнул Кнопп, — что же нам делать? Может быть, вы подержите вещи у себя? А я вас домой подвезу, вон там мой автомобиль стоит, от редакции.

Девушка огляделась, она у входа осталась одна, все уже ушли. С одной стороны, садиться в чужую машину было боязно, а с другой, знакомый Капы производил впечатление человека искреннего и открытого. Маша колебалась недолго, да и просьба была пустяковая. А главное, не хотелось по ночи добираться до дома одной.

— Хорошо, — кивнула она, — если подвезёте, я возьму.

— Вот спасибо, — обрадовался Кнопп, жестом приглашая следовать за ним, — доставлю в лучшем виде.

Автомобиль стоял в узком проезде между домами, Кнопп открыл переднюю дверь, пропустил девушку вперёд, и Маша, ничего не подозревая, скользнула на сиденье. Внутри пахло табаком и одеколоном.

Она успела заметить, что на заднем диване кто-то сидит, но было уже поздно. Рука в кожаной перчатке схватила её за волосы, рванула голову назад, и холодное лезвие ножа уперлось в горло, прямо под челюсть.

Тихо, — шепнул голос над ухом, спокойный и ровный, — а то порежешься ненароком. Сиди смирно, красавица, покатаемся немного.

Кнопп захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль. Двигатель завёлся с первого раза, фары выхватили из темноты заснеженную стену театра, и автомобиль плавно тронулся с места, растворяясь в ночной Москве.