15 января 1926 года, пятница

Москва.

Карета скорой помощи несла Сергея Травина по улицам Москвы со скоростью никак не меньше сорока пяти, а то и пятидесяти вёрст в час. Принятые в городе правила движения самоходных экипажей ограничивали скорость двадцатью верстами, но мало кто это ограничение соблюдал, тем более, если дело было таким срочным. Мерседес с белой надписью по борту и пронзительным сигналом швыряло из стороны в сторону, натянутые на ободы почти новые покрышки пробуксовывали по слежавшемуся снегу, крылья таранили сугробы, фельдшер Незванова, совсем ещё юная девушка, обладательница россыпи веснушек, курносого носика и вздёрнутых бровей, одной рукой прижимала плечи пациента к носилкам, а другой придерживала на его груди пропитанную кровью повязку. Доктор Кругликова, лет на двадцать с хвостиком старше Незвановой, вцепилась пассажиру кареты в щиколотки, и что-то нервно бормотала к себе под нос, одновременно пытаясь перекреститься. Мерседес миновал Сретенку, выехал на Сухаревскую площадь, обогнул с левой стороны башню, в которой буквально на днях открыли Московский коммунальный музей, и влетел на территорию бывшей Шереметьевской больницы, ставшей при советской власти институтом неотложной помощи. Водитель начал тормозить сразу после ворот, машину несло по наледи, попавшиеся на дороге санитары с носилками отпрыгнули в сугроб, грозя лихачу кулаками, а тот, резко вывернув рулевое колесо, юзом остановился возле приёмного покоя хирургического корпуса.

Их уже ждали, пациента погрузили на каталку, и потащили по залитым электрическим светом коридорам в операционную, а шофёр и бригада скорой помощи вылезли из автомобиля под затихающую вьюгу. Фельдшерица Людочка Незванова тут же убежала вслед доставленному больному, Кругликова закуталась в поданный санитаром тулуп, дрожащими пальцами раскурила папиросу, и ткнула водителю сухим кулачком в грудь.

— Никогда, слышите, Серёжа, никогда я больше не сяду с вами в этот проклятый драндулет. Вот скажите, с чего вы так носитесь, куда торопитесь? На тот свет решили раньше времени попасть?

— Нет того света, Варвара Алексеевна, — парировал Травин, он как ехал в коротком расстёгнутом полушубке, так и остался, шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи, почти не защищал от пронизывающего морозного ветра, — так на лекциях по политграмотности говорят. Каждый раз от вас такое слышу, а ведь не первый раз со мной катаетесь. Вон, к Ложечнику Пал Степанычу садитесь, он мужчина степенный и осторожный, выше тридцати пяти не лезет. Или к Погребняку, его смена вечером, поопытнее меня будет.

— Ой, Матвей тот ещё лихач, похуже вас, угораздило меня на прошлой неделе к нему попасть, гнал словно чокнутый, он перепрыгнул сугроб и ехал на двух колёсах, так что больной вместе с нами чуть не опрокинулся. А Ложечник ругается как извозчик, и ещё носилки удержать не может.

— У всех свои недостатки. Тут, доктор, ни минуты терять нельзя, если клиент помирает, вот и гоню. Ну что, продышались? Идёмте чай пить, а то неровён час опять кто-нибудь решит дуба дать.

Варвара Алексеевна вздохнула. Формально именно она была начальником бригады скорой помощи, куда, кроме доктора, входили фельдшер и водитель, однако в присутствии Травина иногда тушевалась, и думала, что теряет авторитет. Бригады формировались стихийно, к каждому вызову, но чаще всего получалось, что к паре медицинских работников попадал один и тот же водитель. Нужды города обслуживали пять автомобилей Мерседес, закупленных в Германии специально для нужд станции скорой помощи института имени знаменитого хирурга Склифосовского, автомашины стояли в гараже авторемонтного завода на Миусской площади, должны были появляться по звонку, но часто в течение дня обратно в гараж не возвращались и дежурили возле приёмного покоя. Профессия шофёра санитарной кареты считалась престижной, у всех водителей была как минимум вторая категория, а то и третья, тот же Погребняк сидел за рулевым колесом больше десяти лет, и участвовал в автопробеге 1925-го на итальянском Фиате.

Мерседес, по мнению Травина, был куда удобнее таксомоторного Рено. Санитарную кабину поставили на шасси представительского лимузина, с мощными рессорами и двумя отопителями — для изолированного санитарного отсека, и отдельно для водительского салона с мягким кожаным диваном. Мощный двигатель с компрессором разгонял тяжёлую машину до ста километров в час, правда, по ровной дороге, каких в Москве было не сыскать, но и на булыжных мостовых с выбоинами и ухабами детище инженера Даймлера держалось достойно.

Станция принимала вызовы к самоубийцам, тяжелораненым, обгоревшим и отравившимся, а к обычным больным, особенно заразным, не ездила, для этого к больнице прикрепили ещё девять автомобилей неотложки. Сергей сам не так давно был одним из пассажиров, его с пулей в груди везли из Сокольников на таком же Мерседесе, а потом оперировали в новенькой операционной комнате с заграничным оборудованием. Он провалялся в больнице несколько дней, вышел на работу, как раз к этому времени прибыли из Франции ещё сто таксомоторов, и часть из них за неимением свободного места разместили в гараже Автопромторга на Миусской площади, там же, где стояли санитарные Мерседесы. Травин перешёл туда вместе с новичками, а через пару недель решил сменить работу, и сесть за рулевое колесо автомобиля скорой помощи.

Смена длилась двенадцать часов, потом водители сутки отдыхали, к воскресным и ночным добавляли по два рубля с полтиной, так что недостатка в шоферах не было, заболевших подменяли тут же, особенно семейные — у них денег всегда не хватало. С вызовами дело обстояло каждый день по-разному, работы хватало, но самоубийцы и прочие бедолаги не калечили себя по расписанию, так что некоторые успевали даже хорошенько выспаться в промежутках между рейсами, редко бывало так, как сегодня, чтобы все пять экипажей одновременно колесили по городу.

В общей комнате на диванчике, стоящем возле батареи парового отопления, лежал доктор Агамалов, книжку читал и курил. Он вяло помахал рукой, в качестве приветствия, Кругликова скинула тулуп на стул, ушла проведать пациента, Сергей налил стакан горячего чая из самовара, бросил два куска колотого сахара, заглянул в оставленный туесок.

Работников станции кормили из столовой института, сёстры приносили кастрюльки и судки в ординаторскую. Водители, оформленные в автогараже, питания не получали, на вызовы привозили еду с собой, поскольку их могли сорвать с места в любой момент. Травин покупал пирожки за гривенник в кооперативной булочной на Миусской площади, они были хоть и маленькими, но очень сытными. Их пекли из пышного теста с печенью, щедро приправленной луком, яйцами и сливочным маслом, и натирали желтком для блеска, даже к обеду на следующий день выпечка оставалась мягкой и свежей, особенно если подержать её возле печи. Четырёх штук вполне хватало, чтобы продержаться всю смену, даже с избытком, однако всегда находились те, кто готов был с Травиным еду разделить, или поделить. Часто, возвращаясь из очередной поездки, Сергей не досчитывался одного или двух пирожков, так что стал покупать с запасом.

— Как мы мчали, а? — Людочка влетела в ординаторскую, схватила стакан, обожгла пальцы, и затрясла рукой. — Карапет, ты бы видел, что Серёжа в очередной раз устроил, Кругликова аж поседела.

— Куда спешить, а? — при виде девушки доктор Агамалов подтянулся, отложил книгу и даже расчёской по густым волосам провёл, — носятся как угорелые, а мне потом лечить.

У Карапета, уроженца Эриванской губернии, был выраженный кавказский акцент, однако говорил он по-русски правильно, иногда даже с какой-то аристократической вычурностью.

— Да не ворчи ты. Чёрт, как же жрать охота.

— Налетай, — Травин пододвинул пирожки и чай фельдшерице, — а то, чую, сейчас опять вызовут.

Девушка манерничать не стала, вцепилась зубами в холодное тесто.

— Подогрел бы, что ли, — недовольно сказала она, — сам вон тоже остывшее ешь, да ещё всухомятку, от этого желудок работает плохо. Да, Карапет Иванович?

— Абсолютно верно подмечено, — авторитетно подтвердил Агамалов, — спазм может случиться. И вообще, что за привычка пирогами обедать, нормальный обед должен состоять из правильной перемены блюд, от закуски до десерта, чтобы желудок расправился и согрелся.

— Карапет, — Сергей пристально посмотрел на доктора, — а что это у тебя губы сальные?

Но Агамалов не повёлся, фыркнул и снова углубился в чтение. Травин забрал один пирожок себе, в один присест проглотил, второй повертел в руках и отложил — перед сменой он плотно позавтракал, и рассчитывал не менее плотно поужинать.

— Ну что там наш пассажир?

— Юдин сказал, вовремя привезли, — Людочка смахнула крошку со стола в ладонь, аккуратно слизнула, — ещё бы минут десять, и всё, ребро лёгкое проткнуло. Однако хоть и помирал, приставал даже ко мне, сволочь. Когда ехали, думала, угробишь нас, а оказалось, жизнь ты ему спас.

Доктор, перелистывая страницу, пробурчал:

— А мог бы и отнять. Настоящий джигит, право слово.

— Ага, — Травин потянулся, зевнул, — дороги почти пустые, только гляди, как бы кого не придавить случайно, да и расстояния пустяшные, что там от одного конца Москвы до другого, рукой подать. Вздремну, что ли. Люська, охраняй пироги, без боя не отдавай, если будут одолевать, уничтожь.

— Будет сделано, товарищ комвзвода, — бодро ответила Незванова, и забрала себе ещё один пирожок.

Сны Сергею почти никогда не снились, он проваливался в небытие практически сразу, стоило принять удобное положение, и так же легко просыпался. И никогда не чувствовал даже после короткого отдыха разбитости или усталости. Из дрёмы его вырвал хлопок по плечу. Фельдшер Незванова махала перед носом бумажкой с адресом.

— Вставай, засоня, накаркал, Варвара Алексевна уже в машине ждут, срочный вызов, а все разъехались.

Кругликова стояла на улице в накинутом на плечи тулупе и нервно ковыряла валенком снег. Сергей помог ей залезть в салон, захлопнул за ней дверь, уселся сам, левой рукой дёрнул рычаг переключения передач — на этой модели, как было принято в Европе, руль ставили с правой стороны. Фельдшерица устроилась посерёдке, и держала бумажку с адресом.

— Ранение в живот ножом, Цирк на Цветном бульваре. Это же рядом, да?

— Можно и пешком добежать, дольше разгоняться и тормозить, — Травин притормозил, пропуская гружёную повозку, дал короткий сигнал, свернул направо, на Садовое кольцо, кое-как расчищенное армией дворников, обогнал переполненную «Букашку», свернул на Цветной, и остановился возле здания с надписью «Госцирк № 1».

Цирк Саламонского на Цветном бульваре открылся в 1880-м году, на месте цветочного рынка, и сразу стал популярным. Здесь выступали династии Дуровых, Сосиных и Труцци, однако одними представлениями дело не ограничивалось. Саламонский надеялся на богатое купечество, для состоятельных клиентов он организовал пять рядов кресел, в буфете можно было сыграть в карты на деньги и полюбоваться на полуголых танцовщиц. Клиенты сорили деньгами не скупясь, старожилы вспоминали, как клоун Танти продал купцам за две тысячи рублей учёную свинью, а те её зажарили и съели.

В 1919-м цирк национализировали, Саломонский обосновался в Риге, и вообще, многие артисты уехали за границу, а те, что остались, старались идти в ногу со временем и политической жизнью страны. Для клоуна Лазаренко антрепризы писал сам Маяковский, эквилибристы перепрыгивали через пылающее чучело собирательного образа капиталиста, на манеже пели частушки про НЭП и выступали наездники в форме Первой конармии.

Травин остановился возле входа, на углу жонглёр перекидывал обручи из руки в руку, зазывала при виде кареты скорой помощи тут же сориентировался, и начал кричать, что даже больные и покойники готовы ехать в цирк на чём угодно. У дверей топтался пожилой мужчина в ливрее с галунами, из-под неё торчал вязаный английский свитер. Он безошибочно выбрал среди троицы доктора, потащил Кругликову за рукав, что-то невнятно тараторя, внутри передал представительной женщине с седым пучком волос на голове и массивными очками в роговой оправе.

— Ну где же вы ходите, помирают ведь, — сказала женщина густым басом, сложив руки на животе.

— Кто и где? — врач огляделась, фойе было полупустым.

— Второй этаж, торопитесь.

И повелительно указала рукой на уходящую вверх лестницу. Первой ринулась вперёд Люся, за ней — Травин с носилками, Кругликова еле поспевала, тяжело дыша, басовитая женщина не торопилась, чинно шагая по ступеням. Возле открытой двери с табличкой «Делопроизводственная» толпился народ в сценической одежде, пытаясь заглянуть через головы, их сдерживал швейцар. Пришлось приложить силу, чтобы толпу отодвинуть, и после короткой борьбы бригада скорой помощи на конец проникла в небольшое помещение, уставленное канцелярскими шкафами. Окно, выходящее на бульвар, с наступлением холодов плотно заклеили, в комнате, несмотря на усилия работника цирка, находились ещё полтора десятка любопытных, которые столпились вокруг раненого и обсуждали, как бы ему ловчее помочь.

— Покиньте помещение, — громко сказал Травин, но его никто не послушал.

Тогда он взял за шкирку тощего субъекта в трико, стоящего ближе к двери, и вышвырнул в коридор. Проделал то же самое раза три, после чего народ наконец осознал, что здоровяк не шутит, и потянулся к выходу. Меньше, чем через минуту в комнате осталась бригада скорой помощи, раненый, женщина в роговых очках и невысокий чернявый паренёк лет тринадцати-четырнадцати, которого крепко обхватил военный с синими петлицами на гимнастёрке, судя по трём квадратам — комроты. Сапогом он прижимал к полу окровавленный сапожный нож.

Старик с крючковатым носом и лысой головой лежал на полу и тяжело дышал. Кругликова присела рядом, раскрыла медицинский саквояж.

— Состояние тяжёлое, — она разрезала одежду старика ножницами, и накладывала на живот повязку, — Серёжа, приготовьтесь, сейчас будем выносить.

— Ковёр испачкали, — с огорчением сказала басовитая женщина, — теперь чистить. Вы, доктор, поаккуратнее.

— Как могу, — огрызнулась Кругликова. — Почему своего врача сразу не позвали?

— По инструкции, — важно ответила обладательница очков. — При ранениях или ожогах звоним в скорую помощь.

— Да запил он, — встрял в разговор подошедший швейцар, — хорошо если к вечеру откачают. А вы быстро примчались, я только вот в милицию успел сообщить, благо преступник схвачен руками Красной армии. Какой позор, какой позор!

И ткнул пальцем в военнослужащего.

— Это он, — военный сжал чернявого так, что тот ойкнул, — подлец. Убийца.

— Да не убивал я никого! — возмутился подросток, — так он лежал уже.

— Милиции расскажешь. Ну что там, товарищ доктор, выживет?

Кругликовой было не до вопросов, она проверила повязку, не слетит ли в дороге, достала шприц, чтобы вколоть обезболивающее. Раненый был без сознания, пульс еле прощупывался. по мнению доктора, потеря крови и рана не были такими серьёзными, чтобы это объяснить. Сергей тем временем подошёл к задержанному парню.

— Ты как здесь оказался?

— Вы, товарищ, — насторожился швейцар, — откуда с Борькой знакомы?

— Знать его не знаю, — парнишка скорчил рожицу, — обознались вы, гражданин, с устатку, наверное.

— Так знаете или нет?

— Вроде похож на пацана из нашего двора, могу и ошибиться, — Травин не стал задержанного переубеждать, — так что произошло?

— Да не делал я ничего, — чернявый старательно заплакал, — я зашёл, а он тут лежит, я помочь хотел. Дядь, ты вон какой здоровый, значит, умный, посуди, к чему мне стариков ножиком тыкать?

— Милиция разберётся, что к чему, — сказал комроты уже мягче.

— Серёжа, пора нести, — чуть раздражённо окликнула Кругликова.

Травин с Люсей приподняли старика, который почти ничего не весил, и уложили на носилки.

— Куда его? — не унимался военный.

— Рядом, в Шереметьевскую, — ответил Сергей, — ты пацана особо не жми, он вон какой дохлый. И, браток, проследи, чтобы тут народу не было, милиция приедет, ей улики нужны, а смотри, как натоптали.

— Да чего там улики, и так всё ясно, — проворчал комроты, но замечание учёл, пододвинулся поближе к выходу, придерживая брюнета, вытащил из кобуры пистолет и пообещал любому, кто зайдёт на место преступления, пулю в лоб по законам революционного времени.

Однако место это толпу уже не интересовало, люди спешили вслед за носилками, давая врачу советы, как лучше вылечить раненого. От волнения один из любопытных даже сальто сделал.

— Спиртом ему промойте, — густым басом распоряжался высокий мужчина с бакенбардами и приклеенным красным носом-шариком, — лучше изнутри, все микробы как есть сдохнут, от любой болезни помогает, я как сведущий человек говорю. Эй, ты как держишь, егоза? Смотри, перекосила.

— Сам возьми, — возмутилась Незванова.

— И возьму, — бас тут же отстал, и подавал реплики уже с задних рядов.

Его место тут же заняли другие, от глубины их медицинских познаний Кругликова разозлилась, остановилась, заорала:

— А ну все прочь!

Толпа отхлынула, не ожидав такого от интеллигентной женщины, и носилки беспрепятственно вытащили наружу. Травин достал каталку, переложил на неё старичка, засунул в кузов, запер дверь за доктором и фельдшером, проехал поперёк Цветного, по Большому Сухаревскому переулку выскочил на Сретенку, пересёк Садовое кольцо возле Музея коммунального хозяйства, так что всего через четыре минуты карета скорой помощи уже стояла перед дверьми приёмного покоя.

Санитаров решили не ждать, Сергей понёс каталку, как была, со стариком, к пандусу, раненый внезапно открыл глаза, приподнялся, вцепился Травину в рукав.

— Аспид, — громко сказал он.

— Кто? — молодой человек особо не прислушивался, больные после обезболивающих болтали всякую чушь.

Но старик продолжать не стал, видимо, последнее движение отняло у него оставшиеся силы, уронил голову на бок, и вроде бы дышать перестал. Травин поставил каталку, прижал пальцы к шее, и биения сосудов не почувствовал.

— Кажется, отмучался.

Кругликова воткнула в уши трубки фонендоскопа, приложила резиновую пластину к груди старика, прислушалась, кивнула.

— Что он сказал? — спросила Незванова.

— Бред какой-то. Змеем меня назвал.

— Аспидом, — поправила Кругликова.

— Видать, не понравилось, как везли. Куда его?

— В прозекторскую, — распорядилась врач, — оставь, санитары заберут. Люся, в милицию позвони, скажи, раненый из цирка скончался.