Глава 10.

Панов защищал в губсуде подсобного рабочего, который стащил с работы арифмометр. На взгляд бывшего субинспектора, преступление выеденного яйца не стоило, подсудимый сорока двух лет, беспартийный, член профсоюза, из потомственных пролетариев, похищенный предмет продал, меньшую часть денег пропил, а на остальные купил «Капитал» Карла Маркса на немецком языке в трёх томах. Зачем — объяснить не мог, поскольку по-немецки читать не умел, да и по-русски толком тоже, однако именно на факте покупки строилась линия защиты. Адвокат всерьёз надеялся на оправдательный приговор, благо рабочий раскаялся и обещал стоимость арифмометра с зарплаты возместить, но и случая выступить публично не упустил, подготовил отличную речь.

Появление в зале суда Травина, тянущего за собой Борю, планы нарушило, Панов понял, что ситуация серьёзная, и следует поторопиться. Он быстро договорился с судьёй и народными заседателями, что преступник сделает в профячейке доклад по купленной книге, представитель прокуратуры не возражал, этого оказалось достаточно, чтобы оправдательное решение приняли и огласили тут же, счастливый работяга пожал Панову руку, на ухо сказал, что в следующий раз дураком не будет, сопрёт что-нибудь действительно ценное, на всякую дрянь тратиться не станет, и с адвокатом поделится, потому как защитник — мировой мужик и с пониманием. До Камергерского добирались быстрым шагом и молча.

— С пониманием, — Панова наконец прорвало, он сплюнул, открывая дверь своей комнаты и впуская внутрь Травина с Борей, — так что случилось, Сергей Олегович, отчего такая срочность?

Вместо ответа Сергей вытащил пачку червонцев, пистолет, кольцо с красным камнем, разложил на столе.

— Откуда у вас это?

— От него, — молодой человек кивнул на Борю, — похоже, пацан стащил больше, чем мне рассказал.

— Так это деньги Загоруйко, — Наум Миронович расцвёл, — превосходно. Вы, юноша, далеко пойдёте, вон как нашего здоровяка вокруг пальца обвели, подсунули чуток, а остальное спрятали. Сам сознался, или вы его припугнули?

— Не я, приятели его, — Травин усмехнулся, — одного зовут Федька Африка, он на побегушках у воров, а второй, который шкета в цирке схватил, он вроде как совсем не военный, а из блатных, Лука Ростовский, если Африка не соврал. Борька у Луки деньги старика вытащил, тот пацана нашёл, и пригрозил, что и его, и сестру в расход пустит, если назад не получит. Всё это у нас в доме на чердаке лежало, там как раз военный этот рылся, когда я вмешался.

— И что с ним, с этим Лукой?

— Умер.

— Позвольте, — Панов кашлянул, — как умер?

— Получил ранения, несовместимые с жизнью. Кстати, с этим надо что-то сделать, труп так и лежит на чердаке. На морозе ему ничего не будет, но желательно избавиться. Я новый замок навесил, сегодня-завтра туда никто не зайдёт, но лучше Луку оттуда убрать, — Травин сгрёб деньги, и засунул в карман, — это я схороню понадёжнее пока что. Кольцо, пацан говорит, старика, тот с ним ходил на пальце, всем объяснял, мол, стекляшка обычная и медь позолоченная.

— Нет, — адвокат внимательно осмотрел перстень, поскрёб иголкой, — золотой, и камушек вроде настоящий, такой на сорок-пятьдесят червонцев потянет, а то и больше. На буквы обратите внимание — А и К. Загоруйко звали Афанасий Кузьмич, но колечко не его, с обратной стороны герб нарисован, а у пристава отродясь никакого не было, значит, купил или отнял. Оставите? Я знающему человеку покажу.

— Да, забирайте.

— Борис Аркадьевич, так кто Кащея убил?

Подросток сжал губы, и всем своим видом показывал, что говорить не намерен.

— Ещё деньги есть?

Он замотал головой.

— Верю, — с сомнением протянул Панов. — Товарища военнослужащего, который вас задержал, раньше встречали, до вашей с ним встречи в цирке? Нет? Тогда не задерживаю, сидите дома, юноша, и никуда не выходите, и уж точно на чердак не суйтесь, а мы с Сергеем Олеговичем займёмся нашими делами.

Хозяин комнаты с ласковой улыбкой выпроводил Измайлова, закрыл дверь на ключ, повернулся к Травину. С лица улыбка сползла, уступив место гневной гримасе.

— Вы вообще в своём уме? — возмущённо спросил он, — трупы оставлять? Как такое в голову пришло, да ещё при этом воришке малолетнем рассказывать, он же растреплет. И что теперь делать собираетесь?

— На все вопросы отвечать?

Панов молчал, скрестив руки на груди, и пытался смотреть на Сергея как можно строже, однако это не подействовало, молодой человек был совершенно спокоен и виноватым не выглядел.

— Во-первых, в своём. Во-вторых, да, получилось случайно, убивать не обирался, да и не убил, сам он неудачно упал, но обратно оживить я его не смогу, а днём по улице неприлично с покойником шляться. В-третьих, Борьке только на пользу пойдёт, а то тянется к блатной жизни, она по малолетству привлекательная, пусть поглядит, какая в действительности. Я его ещё на чердак свожу, на труп полюбоваться, мигом дурь из головы вышибет. И в-четвёртых, если вы в этом участвовать не хотите, ночью я от мертвеца избавлюсь, перенесу куда-нибудь. Вон хоть на Лазаревское кладбище.

Бывший субинспектор задумался. Он не верил в то, что Травин как-то связан с Аспидом, однако если старик так Сергея назвал, то выходило, что здоровяк избавляется от подельников, а если военного, то ситуация выглядела ещё подозрительнее — зачем убитого Аспида называть другим именем.

— Так вы говорите, некий Африка утверждал, что покойного зовут Лука Ростовский?

— Да, их какой-то Моня Кривой свёл.

В копилку подозрений добавилась ещё одна монетка, Травин ссылался на другого покойника, которого сам же и застрелил, только делал вид, что слышал его имя в первый раз. Панов за время работы в уголовном розыске привык подозревать всех, рассуждая, что если человек окажется лучше, чем Наум Миронович о нём думает, это хорошо, а если подлецом и злодеем, то значит, не зря так считал.

— Вы со своими дружками-легавыми посовещайтесь, — мстительно добавил молодой человек, — а я, пожалуй, послезавтра на работу грузчиком выйду, по договорённости, так сказать.

— Придётся посоветоваться, — адвокат вздохнул, развёл руками, словно извиняясь, — но что сделано, то сделано, поведайте-ка мне поподробнее, как всё это случилось.

Травину пришлось рассказать о происшедшем три раза, с каждым повтором добавляя подробностей, Панов чертил какие-то сложные геометрические фигуры на листе бумаги, добавляя буквы и цифры, наконец взмахнул рукой, показывая, что деталей довольно.

— Ситуация непростая. Вы правильно поступили, что Африку отпустили, второй труп был бы лишним, однако при нужде его быстро отыщут, и он покажет на вас. Следов не оставили?

— Отпечатков моих на фомке нет, разве что синяки на теле. Да говорю же, не собирался я его убивать, сам насадился, так что и сломать-то ему ничего не успел. Кажется. И если что, готов отвечать по закону, убегать не стану.

— Будем надеяться. На морозе синяки будут еле заметны, да и время смерти попробуй установи. Думаю, покойника нужно оформить как полагается, с замком вы, молодой человек, поторопились, уж лучше бы его кто-нибудь нашёл, а так на вас подумать могут. Куда бы нам тело деть, так, чтобы долго не лежало, и в то же время на вас не вывело?

Травин задумался.

— А никуда, — сказал он, — дворник будет снег разгребать часов с четырёх, мне свидетель нужен. На чердаке видел табурет, если подклеить да подстучать, ещё пригодится, вот я его и заберу, и тут же милицию вызову, а замок сниму.

— Отличная идея, я похлопочу, чтобы прислали кого нужно, когда вызов поступит. Но деньги и пистолет, Сергей Олегович, придётся сдать, это вещественные доказательства, и очень важные. Не мне, — в ответ на твёрдый взгляд Сергея, Панов примирительно улыбнулся, — а сотрудникам уголовного розыска.

К вечеру похолодало до минус двадцати, прохожие старались побыстрее прошмыгнуть с улицы в натопленные помещения, трамваи дребезжали по рельсам переполненными кабинами, автобусы английской фирмы Лейланд чадили, пробуксовывая по слежавшемуся снегу, свет от фар автомобилей и фонарей гужевых повозок метался по стенам домов. Дворник дома номер 7 решил, что снег докидает утром, и собирался уже идти к себе в привратницкую, когда его окликнули. Здоровяк из флигеля стоял почему-то около подъезда основного здания, размахивая левой рукой. В правой жилец держал зажжённый фонарь.

— Чего ему неймётся? — дворник сплюнул, воткнул лопату. — Товарищ, что случилось?

Вместо ответа здоровяк схватил его за рукав тулупа, и поволок за собой. Дворник пытался вырваться, протестовал, но жилец его не слушал, и остановился только перед лестницей на чердак.

— Там, — сказал он, ткнув пальцем вверх, голос здоровяка чуть дрожал.

— Что там?

— Кажись, мертвец, Тихон Кузьмич. Я третьего дня там табурет присмотрел, который Потаповы выбросили за ненадобностью, сегодня залез за ним, и наткнулся. Лежит, не шевелится. Чего делать?

Дворник вздохнул, забрал у здоровяка фонарь, и полез наверх. В позапрошлую зиму на чердаке замёрзли двое беспризорников, после этого помещение запирали, только под Рождество замок снова то ли потеряли, то ли сломали, и вот, на тебе. Небось, опять детишки спрятались, да уснули.

На чердаке было темно, фонарь светил неярко, отбрасывая страшные тени, дворник перекрестился, сделал шаг, и чуть было не наступил на лежащее на полу тело взрослого мужчины в тулупе. Тихон ещё раз перекрестился, поставил фонарь, поднатужился, закряхтел, перевернул незваного гостя, который почти застыл, и зацепился рукавом за узкую стальную полосу, торчащую у незнакомца из груди.

* * *

21 января 1926 года, четверг

В городке, где родился Аркадий Борисович Островский, были две православные церкви, католический собор, синагога, реальное училище, а ещё музыкальный класс Давида Рейзмана, куда маленький Аркаша напрочь отказывался идти, со слезами и истерикой. Но родителям казалось, что у мальчика есть талант, и Аркаша стал музыкантом. К его радости, ненадолго — революция, а потом и гражданская война имели на Островского свои планы, сперва он отметился на фронте в качестве политработника, а затем перешёл в ВЧК, и на четыре года стал следователем. В этом он не отличался от других сотрудников ЧК, ГПУ, милиции и других органов правопорядка, которые, в подавляющем большинстве, до революционных событий имели мирные профессии, с сыском не связанные. Поэтому с работниками уголовного розыска он легко находил общий язык.

Небольшие размолвки всё равно случались, вот как сейчас — Островский был уверен, что покойник, которого вечером доставили в прозекторскую Ново-Екатерининской больницы, и есть неуловимый Аспид, а Осипов осторожничал, и не верил. Спор мог разрешить всеведующий Саушкин, начальник дактилоскопического бюро, но тот мертвеца не опознал, только снял отпечатки, которые вместе с фотографиями разослали по губернским адмотделам и в ОГПУ. Оставалось ждать и надеяться.

Например, на телеграмму из Ростова — раз труп при жизни носил кличку Луки Ростовского, логично было предполагать, что именно оттуда он и появился. Ростовых было два, в одном двадцать тысяч жителей, а в другом триста тысяч, и Островский ставил на тот, что на Дону.

К обеду Островского попросил зайти начальник Московского губуправления угро Емельянов.

— Садись, — вместо приветствия он махнул рукой, и не дожидаясь, пока гость уместится на стуле, продолжил, — что вы за самодеятельность развели? Я понимаю, Осипов, у него задница горит бандитов ловить, но ты-то, Аркаша, ты же следить за нами должен, чтобы мы законность соблюдали, почему не остановил? В морге неопознанный труп, уполномоченный покрывает убийцу, который гуляет на свободе, да ещё и в каких-то ваших делишках замешан, адвоката приплели зачем-то.

— Ты меня как мальчишку не отчитывай, — Островский насупился, — за одно дело болеем, Вася, поступаю так, потому что правильным считаю. А если неправ, то отвечу перед своим начальством. И насчёт убийства ты поспешил, медицинский эксперт пока что ранение как случайное рассматривает, поэтому версия случайного самоубийства здесь основная, правда, жильцы дома видели, как какой-то человек убегал утром, явно не из их числа, невысокий, в бекеше с торчащим мехом, может быть он убийца, или свидетель. Но это уже следователю по 6-му участку решать.

— Ты смотри, всё продумал, — Емельянов усмехнулся, переместил с угла стола картонную папку, положил на неё ладонь, — Осипов появится с докладом, как только освободится, а сейчас, если не возражаешь, твою позицию хочу узнать.

Островский мог говорить красноречиво и долго, а мог коротко и по делу, поэтому уложился в пять минут. Начальник МУРа сидел с невозмутимым лицом, только челюсти стискивал.

— Идею я понял, только ты ведь тоже не первый год в органах, как, по-твоему, обычный гражданский человек с ворами будет сражаться? Допустим, воевал, оружие держать умеет, как и полстраны, только бандиты люди подлые, они дуэли устраивать не станут, сунут перо в живот, или бритвой по горлу полоснут, и поминай как звали. Ну повезло один раз, а на второй ещё один труп получим, только теперь уже с нашей, так сказать, стороны. Прокурор в курсе?

— Пока нет.

— На мой взгляд, непорядок, но это ваши дела. Подозреваемый у вас главным свидетелем проходит, нужно его допросить здесь раньше, чем следователь вызовет. Так может ты и займёшься?

— Займусь, — кивнул Островский, и поднялся, показывая, что разговор окончен.

Помощник прокурора вышел от Емельянова в двойственных чувствах. С одной стороны, Василий Васильевич был прав, неподготовленного человека на такое дело посылать рискованно, а с другой, таких неподготовленных половина МУРа была, кто от станка, кто по комсомольскому набору, а кто вообще после школы. К тому же Травин этот в бандитскую среду уже вживался, не впервой, деловых знал не понаслышке. Островский решил, что вместе с Осиповым найдёт доводы. У себя в кабинете он даже тезисы набросал, и в голове прокручивал, как их лучше преподнести, когда зазвонил телефонный аппарат.

От Большого Гнездниковского переулка до Большой Лубянки можно было дойти минут за двадцать быстрым шагом, но помощнику прокурора по морозу тащиться не пришлось, за ним прислали автомобиль. Водитель вырулил на Большую Дмитровку, около Большого театра повернул налево, на Театральный проезд, заехал во двор бывшего доходного дома страхового общества «Россия», и проводил Островского к дежурному.

— Третий этаж, кабинет 12, — дежурный выписал пропуск, помощнику прокурора не отдал, а передал провожатому, который ждал тут же.

С 20-го года, когда Аркадий Борисович здесь работал, почти ничего не изменилось, разве что знакомых лиц поубавилось, на лестнице и в коридоре всего лишь двое встретились из прежних сослуживцев. В 12 кабинете Островского ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне.

— Райнис, — представился он, — да вы садитесь. Чаю хотите?

— Хочу.

— Вот и отлично. Коля, сообрази-ка нам чай и что-нибудь из буфета.

Провожатый кивнул, и исчез.

— Вы ведь здесь не первый раз? — как бы невзначай поинтересовался Райнис.

— Да, в 20-м следователем тут начинал, в МосЧК.

Усатый равнодушно кивнул, наверняка биографию Островского он уже успел изучить.

— Придётся подождать несколько минут, к нам ещё один товарищ присоединится. Сразу скажу, Аркадий Борисович, никаких претензий к вашей работе у нас нет, хотим посоветоваться по одному вопросу, прежде чем с товарищем Емельяновым обсудить, так что не беспокойтесь.

— Хорошо, — помощник прокурора улыбнулся, люди, может быть, поменялись, а повадки остались те же.

Очень скоро вернулся Коля, он принёс три стакана в подстаканниках, бутерброды с маслом и сахар, а следом за ним в комнату вошёл невысокий подтянутый мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, в иностранном костюме и с золотой оправой на тонком хищном носу.

— Александр Игнатьевич Меркулов, — представился он, усаживаясь напротив помощника прокурора, — особоуполномоченный секретно-оперативного управления. Сегодня утром из уголовного розыска нам передали на опознание фотографию вот этого человека.

Он достал из кармана и протянул Островскому карточку, на которой запечатлели труп с чердака.

— Не поведаете нам, Аркадий Борисович, как этот персонаж оказался у вас?

Островский второй раз за день вкратце изложил события вчерашнего дня.

— Очень интересно, — Меркулов внимательно выслушал, — так значит, бандит Лука Ростовский?

— Так нам его назвали.

Меркулов и Райнис переглянулись. Усатый кашлянул, кивнул.

— Прошу вас, товарищ Островский, отнестись к моим словам очень серьёзно, потому как разговор предстоит обстоятельный, — сказал особоуполномоченный. — К вам мы обратились, как к бывшему работнику ЧК, специфику нашего дела вы знаете и понимаете. То, что я скажу, сейчас будете знать только вы, а ваши коллеги из МУРа свою часть информации получат в своё время. Вот этот человек, на фотокарточке, наш агент, который некоторое время назад пропал и вестей о себе не подавал, поэтому важна каждая мелочь, с ним связанная.