Пятнадцать дней спустя после битвы при Браданусе война с гладиаторами была окончена. Те несколько тысяч, которые уцелели от этой резни, рассеянные в горах, без начальников, без всякой связи между собой, преследуемые по пятам с одной стороны Крассом, с другой – Помпеем, тоже подошедшим к месту военных действий, были в несколько дней изрублены; только шесть тысяч взяты были живыми и повешены вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима.

При погребении римских солдат, убитых при Браданусе, напрасно искали тело Спартака. Найти его так и не удалось. По этому поводу высказывались самые разнообразные предположения, очень далекие от истины.

Так окончилась эта война, которая длилась почти четыре года и в которой гладиаторы доказали своим мужеством, что они были людьми, достойными свободы и способными к великим делам, а Спартак – одним из наиболее талантливых и славных полководцев в мире.

Дело, которое защищали гладиаторы, самое святое и справедливое из всех, какие когда-либо воодушевляли людей, стоившее потоков крови впоследствии, имело в наши дни минутный скоротечный успех, но полностью еще никогда не восторжествовало.

Пала римская тирания. Ее заменили тысячи тираний варваров и сумерки Средних веков; за ними последовали феодализм и католицизм, которые путем обмана заковали в кандалы угнетенные народы, и только с постепенным, медленным, но неуклонным движением вперед человеческого ума, с постепенным прогрессом науки, непрерывным, как морской прилив, после веков кровопролитнейших битв пришла французская революция 1793 года, которая наконец установила, по крайней мере юридически, права человека и гражданина и признала, по крайней мере как принцип, отвлеченный, может быть, но неоспоримый и более неоспариваемый, равенство всех людей на земле.

Законы, регулирующие отношения между государством и гражданином, устанавливающие сумму прав и обязанностей каждого относительно других и самого себя, едва ли являются совершенными. Это видно из того, что ужасные судороги потрясают в последнее время общество, и отдаленный, неопределенный шум и смешанный гул смущают по временам кажущееся спокойствие мира, как зловещие предвестники будущих, еще более сильных ураганов.

А теперь закончим эту историю, приведя наших читателей туда, где они вновь найдут двух действующих лиц этого рассказа, к которым, льстим себя надеждой, они питают немного привязанности и сведения о которых будут им небезынтересны.

Двадцать два дня спустя после Браданской битвы, когда Красс и Помпей, горя взаимной ненавистью и завистью, приближались с армиями к Риму, наперерыв друг перед другом приписывая себе честь погашения этого пожара и требуя консульства, в конклаве своей тускуланской виллы сидела на скамейке прекрасная Валерия, укутанная в серую столу, в глубоком трауре.

Дочь Мессалы была очень бледна, и на ее лице лежала печать недавнего тяжелого горя. Веки ее опухли и были красны от долгих слез. Мягкие и густые, цвета воронова крыла волосы прядями падали на ее дивные плечи, и в томных глазах ее, во всем лице проглядывала тихая печаль, неизгладимая скорбь, глубокое отчаяние, терзающее ее сердце. Она сидела, подперши голову рукой, перед изящным мраморным столиком, на котором стояла бронзовая позолоченная урна изящной работы греческого мастера.

В другой руке она сжимала папирус. Черные глаза ее были устремлены на урну. В ее немом и глубоком горе прекрасную женщину можно было сравнить с Ниобеей[115] из мифа, ибо, казалось, она говорила: «Смотрите, есть ли страдание, равное моему!»

Возле того же столика, на скамеечке, тоже в трауре, стояла белокурая миловидная Постумия, которая соединяла природную красоту с грацией, свойственной детскому возрасту.

Девочка водила своими белыми ручками по фигурам, листьям и рельефам, которые украшали погребальную урну, стоявшую на столике, и время от времени смотрела на мать своими умными глазками, как бы сердясь на нее за это долгое молчание.

Та, вдруг очнувшись и переведя глаза на письмо, которое держала в правой руке, принялась снова его читать.

Вот что гласило это письмо:

Божественной Валерии Мессале

от Спартака.

Привет и будь счастлива.

Ради любви к тебе, моя божественная Валерия, я встретился с Марком Крассом и сказал ему, что сложу оружие. На все это я согласился ради тебя и нашей любимой Постумии, но претор Сицилии предложил мне жизнь и свободу ценой предательства.

Я предпочел быть неблагодарным по отношению к тебе, быть бесчеловечным к моей дочери, чем предать своих братьев и покрыть свое имя вечным позором.

Когда ты получишь это письмо, вероятно, меня уже не будет: мы накануне большой и решительной битвы, где я погибну со славой.

Такова воля враждебной судьбы.

На грани смерти я чувствую необходимость, о моя обожаемая Валерия, просить у тебя прощения за все страдания, которые я причинил тебе. Прости меня и живи, радуясь тому, что я, умирая, благословляю твое великодушное сердце и благородную и чуткую душу.

Будь мужественной и живи, живи ради любви ко мне, живи ради нашей невинной девочки. Таков мой совет. Такова просьба умирающего.

Слезы сжимают мне горло, я задыхаюсь, и меня утешает лишь одна мысль: что я смогу обнять тебя, твой бессмертный дух в лучшем мире. К тебе с последним поцелуем летит последняя мысль, последнее биение сердца

твоего Спартака.

Кончив читать, она поднесла письмо к губам и разразилась рыданиями.

– Мама, почему ты так плачешь? – печально спросила девочка.

– Бедная моя девочка! – воскликнула Валерия голосом, прерываемым рыданиями, и, лаская белокурую кудрявую головку Постумии, сказала, глядя на нее с невыразимой любовью: – Ничего… Ничего… Не горюй, моя родная!

И, прижав к себе головку девочки, покрыла ее поцелуями, обливая ее слезами.

– С тобой ничего не случилось, а ты плачешь! – сказала Постумия с упреком. – Когда я плачу, ты говоришь, что я гадкая. Сейчас ты гадкая, мама!..

– О, не говори так!.. Не говори этого!.. – воскликнула бедная женщина, лаская и целуя девочку еще горячее. – О, если бы ты знала, как мне больно от твоих слов!

– А когда ты плачешь, ты тоже делаешь мне больно.

– О, как ты мила и вместе с тем жестока, единственная теперь любовь моя!

И, говоря так, несчастная, снова целуя письмо и пряча его на груди, протянула руки к Постумии. Она посадила ее себе на колени и, стараясь удержать слезы, то целуя, то гладя ей волосы и лаская, прибавила:

– Ты права, бедная малютка, я была гадкой… но больше не буду. Я буду всегда хорошей, буду думать только о тебе и буду любить тебя так сильно, моя девочка, одну тебя… А ты будешь любить бедную маму?

– О, всегда-всегда, крепко-крепко!

Говоря так, она подняла головку и, обвив шею матери, стала целовать ее.

И тут же, освободившись от объятий матери, девочка принялась гладить урну руками.

В конклаве наступило долгое молчание.

Вдруг Постумия спросила у матери:

– Скажи мне, мама, что там внутри?

Глаза Валерии наполнились слезами; скорбно подняв их к небу, она воскликнула:

– О бедная малютка!..

И через мгновение, с трудом удержав рыдания, сказала дрожащим голосом:

– В этой урне, бедняжка, лежит прах твоего отца.

И снова зарыдала.

Конец