Есть у Великого Охотника, то есть у меня, один особый, ни с чем не сравнимый вид удовольствия. Это сидеть на удобном холме, с холодным пивом в руке, и терпеливо ждать, пока какой-нибудь достаточно тупой ублюдок полезет прямо туда, куда лезть ему точно не следовало.

Именно этим я сейчас и занимался.

А чтобы вы понимали, ради чего я вообще затеял весь этот балаган с пивом и «просмотром матча», придётся зайти издалека. Дело в том, что рано или поздно мне придётся отсюда уйти. Не сегодня, не завтра, но придётся, тут уж к бабке не ходи. И вот когда этот момент настанет, мне бы очень не хотелось, чтобы моя новая родная планета за пару недель скатилась обратно в каменный век, разграбленная и уничтоженная иномирными дятлами. Земля должна уметь постоять за себя сама! Без Сандра. Как бы обидно это ни звучало для моего самолюбия.

Хотя с этим, если честно, у нас уже почти везде порядок.

Российская Империя в надёжных руках. На троне сидит Ольга, а сейчас её временно подменяет мамочка, бывшая императрица Лиза, и я вам так скажу: любая из этих двоих кому угодно мозги вправит одним взглядом, даже не вставая с трона, а потом добавит Огнем, чтобы наверняка. За РИ я спокоен. За Северное Королевство мне, вообще, грех переживать я, чисто по-родственному всё равно помогу, так как женат на их Королеве Хельге, поэтому я сейчас и сам, в некотором роде, король. Знаете, это, наверное, самый изящный способ присоединить целое государство просто взять и жениться на королеве! Всем рекомендую, ага.

Дальше по списку тоже всё хорошо. В Риме на троне сидит воскресший Марк Аврелий, мужик серьёзный, дело знает туго, приходится его периодически одергивать, ведь у него идея-фикс возродить былую мощь Римской Империи, пришлось пообещать, что как только Земля окончательно откроется — дам ему пару наводок в другие миры, пусть развлекается.

Империей Восходящего Солнца правит мудрый и злой, как сто чертей, Император Ёсихито. Почему злой? Да потому что его любимая дочь Эмико сейчас чёрти где и ей скоро рожать, и хоть я обещал ему увидеть внука, старый Император все равно раздражен.

В Империи Драконов на троне устроился Дракон-Император, он же мой кореш, Гриша Астахов, и у него, судя по всему, вообще всё зашибись.

У всех всех всё зашибись, кроме Ханства. Это моя реальная головная боль. Ханство Великой Степи.

Проблема тут простая и одновременно сложная. Их правитель, хан Ашик, парень хороший, преданный и толковый, музыкант опять же, но вот силы у него самого, прямо скажем, кот наплакал. А поставил его на это место, на минуточку, я. Своими собственными руками. А значит, и отвечаю за него тоже я. Такая вот, блин, логика ответственности: подобрал котёнка — будь добр, корми!

Но мне ведь мало, чтобы Ашик просто сидел на троне и не отсвечивал. Мне надо, чтобы Степь стала сильной. По-настоящему сильной. И потенциал у монголов для этого, доложу я вам, просто зверский. Эти ребята изначально сидели у меня в страже Иркутска — верхом, с саблями, искоренили всю преступность под корень, а затем гоняли всякую нечисть по окрестностям и были этим до неприличия довольны.

Потом, по моему приказу, многие из них прошли переподготовку в моей личной гвардии, а самые упёртые и сильные, и вовсе дослужились до Первого Легиона Земли, что среди простых смертных считается честью запредельной. Я ведь свой Легион собирал из лучших представителей человечества, и мне было глубоко фиолетово, какая у бойца кровь и разрез глаз. Мне нужны были две вещи: сила и преданность. Ну, кроме наличия от рождения Колодца Душ, конечно же. Всё остальное — дело наживное.

Правда, самих легионеров мы сейчас трогать не будем, Легион под командованием легата Волгомира, прямо в эту секунду наводит порядок в Равномерной Вселенной, и дел у них там по горло. А вот те обычные монголы, что учились у моих гвардейцев, и в том числе лично у Волка, вот они-то мне сейчас и нужны. Ну, как обычные? Лучшие из лучших!

Потому что идея у меня следующая.

Я хочу, чтобы каждая страна на этой планете могла в случае чего выставить свой отряд. Не обычную армию, нет. А небольшой отряд сильнейших воинов, способных встретить любую тварь из Разлома и объяснить ей, что она зашла не в той район, хах! Что-то вроде группы быстрого реагирования. И, надо сказать, большинство государств эту идею уже подхватило и вовсю такие группы клепает.

Костяк у них состоит, как правило, из Истребителей Монстров — ребят серьёзных, битых жизнью и нечистью. В той же России ими в поле командует сам Абсолют Пушкин, а всей этой кухней из штаба заправляет Хрулёв, он же «Палач», поэтому за Россию-матушку, я, как и говорил, полностью спокоен. Кстати! Там же Алексеев женится! И приглашение прислал уже. Надо будет заглянуть, посмотреть, кто захомутала этого дамского угодника.

В остальных сильных державах, что я перечислил, примерно та же картина. А вот в Степи, так сложилось исторически, что Истребителей Монстров как-то не завезли. От слова совсем. А группа реагирования нужна, и нужна позарез.

Вот поэтому я и сижу сейчас на этом холме.

Понимаете, теорию можно втолковывать сколько угодно, но настоящий боец рождается только в одном месте, в драке. А где взять хорошую драку, когда очень надо? Правильно. Организовать самому!

Поэтому вчера я аккуратно, точечно, снял один-единственный защитный контур Дорничева, тот, что стоит против вторжения извне, ровно над этим кусочком степи. Не весь щит, Кодекс упаси. Одну маленькую «форточку». И теперь оставалось только ждать, пока в эту форточку кто-нибудь да и полезет.

Долго ждать не пришлось.

— Началось, — коротко сообщил Волк, сидевший рядом на раскладном стуле, и кивнул куда-то в сторону горизонта.

Я проследил за его взглядом и довольно усмехнулся. А ведь я даже знал, кто именно не удержится и клюнет первым.

Небо над степью пошло знакомой мертвенной рябью, воздух затрещал, запахло могильным холодом, и из разошедшегося марева на землю посыпались они. Костяные твари. Много тварей! Целая, мать его, гремящая, лязгающая, воняющая тленом орава — от мелких скелетов-псов до здоровенных, в три человеческих роста, костяных мясников с косами вместо рук.

Ну здравствуй, дорогой Скульптор. А я всё гадал, ты сам явишься или пришлёшь визитку.

Всё-таки не удержался старый гад. Загнанный в угол, потерявший армию, лишившийся почти всех союзников, он всё равно не смог пройти мимо открытой форточки в обороне Земли. Учуял слабину и тут же ткнул в неё пальцем, чтобы проверить, не забыл ли Охотник закрыть дверь. Что ж, дверь я открыл специально. И как раз для того, чтобы ты, костлявый, сунул в неё свою неуважаемую морду.

— Как думаешь, справятся? — спросил я, не оборачиваясь, и вытащил из стоящего рядом ведра со льдом ещё одну бутылочку.

— Обижаешь, — буркнул Волк. — Я большинство из них сам лично гонял.

И вот тут началось самое, ради чего мы, собственно, и притащили сюда пиво.

Из-за холмов, навстречу костяной волне, вылетела монгольская конница. Вылетела, блин, без всякого построения, с развевающимися знаменами с диким, азартным гиканьем, от которого у меня самого мурашки по спине побежали. Настоящие безумцы, нравятся! Эти ребята встречали армию нежити не с ужасом, а с искренней, детской радостью человека, которому наконец-то нашлось развлечение по душе.

— О, вон тот, слева, на пегом, — я ткнул горлышком бутылки в сторону особо шустрого всадника, который на полном скаку снёс саблей башку костяному псу, а потом, не глядя, воткнул вторую саблю в подбежавшего скелета. — Ставлю на него, что он первым наберет сотню фрагов. Червонец.

— Принято, — раздался сзади знакомый голос.

Это подтянулся Москаленко с парой десятков гвардейских офицеров, притащив с собой складные столики, несколько пакетов чипсов промышленных размеров и, что характерно, уже готовую тетрадку для записи ставок. Вот кому надо было идти не в гвардию, а в букмекеры. Через минуту у нас на холме образовался полноценный тотализатор.

— Господа, ставки! Принимаю ставки! — вещал Москаленко тоном заправского конферансье. — На количество тварей с одного заезда, на самого результативного, на того, кто первым доберётся до большого костяного! Кто ещё не поставил — тот сам себе злобный буратино!

А внизу тем временем творилась не битва, а форменное избиение. Хотя нет. «Избиение» — это слишком грубое слово для такого искусства. Монголы не просто рубили нежить, они с ней играли. Заманивали здоровенных костяных мясников в ловушки, набрасывали арканы, стаскивали их с ног и втаптывали в степную пыль десятками копыт. Огневики выжигали целые проплешины в наступающей орде. А один особо одарённый паренёк умудрился заарканить костяного пса, раскрутить его над головой и запустить, как булаву, прямиком в морду набегающему мяснику. Оба рассыпались в труху.

— Вот это школа, — уважительно протянул я и хлопнул Волка по плечу. — Признайся, ты ими гордишься. Хорошо натаскал, чё уж там. Прям приятно смотреть.

Волк промолчал. Но я-то видел, как у этого сурового мужика едва заметно дёрнулся уголок губ, а в глазах, обычно холодных, как декабрьское утро, мелькнуло что-то очень похожее на отцовскую гордость.

— Это не гордость, — наконец выдал он, отхлебнув пива и глядя прямо перед собой. — Это их работа. Они просто делают то, что должны.

Сказано это было настолько сурово и с таким каменным лицом, что я чуть пивом не подавился. Богом клянусь, если бы этому нашлась киношная роль, Волка бы взяли на неё вперёд любого Стэйтема, даже без проб.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Работа. А то, что ты им лично полгода зубы вставлял и с стрелять учил, это так, случайно вышло.

— Ну а ты некоторым из них Печати лично ставил и чо? — пожал плечами Волк. — И, вообще, не отвлекай, Сань. Не мешай болеть.

И мы замолчали, хоть и ненадолго. Сидели плотной группкой, ели чипсы, потягивали холодное пиво и азартно, как последние футбольные фанаты, орали с холма, подбадривая своих. Внизу гибла последняя надежда Костяного Скульптора зацепиться за этот кусочек Земли, а мы делали ставки, кто первым доберётся до большого костлявого. К слову, добрались они быстро. Причём сразу трое, и потом ещё долго спорили, кому засчитывать фраг.

Хорошо-то как, а! Вот в такие моменты я и понимал, что всё делаю правильно. Что Земля справится. Что не зря я тут корячусь.

Я как раз потянулся за очередной бутылочкой, полностью, кажется, заслуженной, когда за нашими спинами воздух едва слышно дрогнул, потянуло чем-то древним, тягучим и до боли знакомым, а бархатный женский голос промурлыкал прямо над ухом:

— Развлекаетесь, мальчики?

Где-то в Многомерной Вселенной

Погасшая звезда без имени

Когда-то его звали Владыкой Истинного Пламени, и это не было ни лестью придворных, ни преувеличением летописцев. Это было просто… фактом! Как «море» зовут морем, а «солнце» солнцем. Он и был таким солнцем. Тем, глядя на которое щурились даже боги.

Но прямо сейчас он стал углём…

Пиррон Негасимый — какая горькая, какая издевательская вышла у судьбы шутка! Сейчас он лежал в самом ядре мёртвой звезды, в холоде, которого не должно существовать там, где когда-то бушевал ядерный огонь, и грел в ладонях жалкую горсть собственного тепла, боясь дышать на неё слишком сильно. Он проснулся не сегодня. Он проснулся достаточно давно, чтобы успеть осознать всю глубину той ямы, в которую сам себя закопал.

Потому что Печать треснула!

Он ставил её из последних сил, целую эпоху назад, когда бежал, обугленный и обворованный, и знал только одно: если его найдут в таком виде, добьют не из ненависти даже, а из милосердия, как добивают покалеченного зверя. Он замуровал себя в остывающем сердце звезды, куда не сунется ни один живой, свернул пространство так, чтобы сюда никто не смог попасть ни снаружи, ни он не мог выйти изнутри и… уснул.

Да, «ни войти, ни выйти» работало в обе стороны, и это его полностью устраивало. Пусть считают, что он сгорел окончательно. Ведь мёртвого его не будут искать.

В Печати появилась трещина. Тонкая, как волос, но он-то знал, что это значит: снаружи что-то надломило саму ткань Мироздания, он чувствовал отголоски чужой большой драки, незабываемый запах Смерти и кучу других сущностей Многомерной Вселенной. Кто-то там, наверху, устроил нехилую зарубу, и от этого и треснула и его гробница.

А сил заделать трещину у него не было. Не было сил ни бежать, ни спрятаться заново, ни хотя бы снова уснуть по-настоящему. Он был простым угольком, который сейчас боится даже сквозняка.

И оставался у него ровно один выход. Где-то там, в этой большой, шумной, полной Охотников Вселенной, всё это время вечно тлел его собственный огонь… Огонь подло украденный, выдранный из него живьём! Нужно вернуть его, чтобы набрать хоть на часть от былого и тогда можно будет либо бежать по-настоящему, либо спрятаться так, чтоб вовек не сыскали, либо снова замуроваться в каком-нибудь мёртвом камне на новую тысячу лет. Без Истинного Огня он был никем и ничем. А Огонь у него был только один, и жил он теперь в чужой груди.

Пиррон закрыл глаза и потянулся вовне. Осторожно, как нищий тянет руку, стыдясь собственной слабости. Он позвал не голосом, он просто затребовал свою кровь, как хозяин требует то, что принадлежит ему по праву Первого пламени. И кровь откликнулась… Ну, ещё бы она не откликнулась!

— Слушаюсь, повелитель.

Из свёрнутого пространства, покорно и тупо, как телёнок на верёвке, вывалился… человек. Седой, помятый, пропахший до неприличия дорогим вином, с лицом старого пьяницы, повидавшего слишком многое в своей жизни. Смертный сосуд. Кувшин, в который тот вор когда-то слил ворованный дар Истинного Пламени, и запечатал энергией своих Печатей. Его Истинного Пламени!!!

Пиррон смотрел на человека и не сразу понял, чего в нём сейчас было больше — брезгливости или радости. Ведь по факту, перед ним сейчас стоял он сам: его Пламя, зашитое в чужое тело, прожившее в нём века и нахватавшееся за это время человеческого дерьма… Забавно! Огонь научился пить алкоголь, чтобы не сойти с ума. А ведь этому он сам, Пиррон, когда-то так и не смог научиться.

— Иди сюда, — сказал он беззвучно. — Ты слишком долго был вне дома.

Сосуд шагнул, и Пиррон запустил в него энергетические щупальцы в самую душу, туда, где под Печатями древнего врага тихо и ровно горел его собственный украденный свет, после чего тут же начал тянуть его обратно…

— Э-э, слышь, ты, головешка! Руки убрал быстро!!!

Сосуд подал голос так внезапно, что Пиррон едва не выпустил добычу. Сосуд, оказывается, не лишился воли, как был должен по его зову и сейчас яростно сопротивлялся его влиянию — живой, пьяный и наглый, но несгибаемый, сейчас противостоящий ему, Владыке Истинного Пламени, который… растерял где-то всё своё былое Величие…

— Печень мою не трожь, она у меня одна такая уникальная! И огонёк тоже уже не твой! Обвыкся он тут, прижился. В жопу иди!

— Тихо, — поморщился Пиррон и надавил.

Воля смертного хрустнула и рассыпалась, как осколки льда, но до конца не растаяла, и это было более чем странно! Она огрызалась даже раздробленная, больно жгла, защищаясь, упрямая и глупая, и Пиррон с неудовольствием понял, отчего вор выбрал именно этот сосуд. Не за его силу, а за его характер! Точнее, за тупое, животное упрямство! И, надо признать, не прогадал. Огонь-то в нём был его собственный, а вот воля была чужой, человеческая, и она не прогибалась, вопреки всему. И Пиррон её возненавидел. Пиррон тосковал по своему Пламени, но оно не стремилось вернуться обратно.

Пиррон тянул, и вместе с Огнём в него текли обрывки воспоминаний сосуда, налипшие на пламя, как копоть. Дети. Много детей. Смех за длинным столом. Какая-то девчонка с волосами цвета пламени, яркая и красивая…

Пиррон на мгновение замер, распознав и в ней свою кровь. Его Пламя, раздробилось и разбежалось искрами по мирам, заняв другие человеческие тела. И их было больше, чем одна, и где-то далеко они горели все разом, сами не зная, чьё это в них Пламя…

— Надо же, — прошелестел он почти удивленно. — Потомство? Тупой дурак! Кто же так разбрасывается своей силой?

Голод шевельнулся в нём… Знакомый, жадный, тот самый, что когда-то его и погубил. Потому что вот с этого всё и началось, если уж совсем начистоту. Хотя Пиррон давно разучился быть честным даже с собой, но это было фактом.

Сначала ты просто самый сильный. Потом Огня становится слишком много, и уже не ты им управляешь, а он тобой. И в один прекрасный день ты просыпаешься над остывающей золой того, что ещё вчера было населённым миром, и даже не помнишь, что произошло. Миров он сжёг столько, что давно перестал считать; он их и не помнил — их помнил огонь, не он.

А потом за ним пришли…

Тут память рвалась в клочья, и Пиррон был этому даже рад. Охотники. Кто-то, кто гнал его через века, миры и эпохи с тупым, нечеловеческим упорством, но он ускользал каждый раз, он был хитёр, он был умен, он всегда, всегда уходил, и всё равно за спиной снова слышался этот мерзкий запах Кодекса. И, в конце-концов, его догнали…

И вот тут в памяти у него снова образовывалась выжженная дыра, потому что лица погубившего его врага он не помнил. В его памяти там, где должно было быть лицо его губителя, зияла дыра, голубого цвета, как-то заклинание, которым этот вор его ударил. Он помнил только небо чужого мира, что раскололось надвое, и планету, которая на его глазах пошла трещинами и рассыпалась в щебень и пыль, что до сих пор, наверное, кружит там, у той рыжей соседней планетки. Странно, но при почти полном отсутствии памяти, он помнил название той планеты, где его наконец-то догнал Охотник и где он принял свой последний бой… Фаэтон… Какое дурацкое название!

А ещё он помнил ту единственную, невыносимую секунду, когда чужая рука вошла в его душу и выдрала кусок его самого живьём, с корнем! Долбанный Душелов! Он вырвал кусок его Истинного Пламени! Кусок самой его сути!!!

Тогда он всё же сбежал, использовав свой туз в рукаве. Превратившись в жалкий огрызок, тень самого себя, но всё же сбежал. А вор остался парить над взорванным миром и кажется, сам удивился тому, что натворил. Потому что за его спиной, у той самой соседней голубой планетки, в её небе один за другим начали открываться Разломы…

Что было дальше, Пиррона уже не касалось. Он забился в свою звезду и уснул на целую вечность… ну, почти на вечность, на какую-то жалкую тысячу лет, и всё это время его украденный Огонь жил чужую жизнь: воевал, любил, спивался и растил детей.

Но теперь он вернулся домой и снова будет принадлежать ему!

— Не выйдет у тебя нихера, — вдруг сказал сосуд тихо и устало, уже без прежней наглости. — Я, знаешь ли, тоже не первый век живу и одну вещь понял точно. Огонь сам решает гореть ему или нет и где ему гореть. Его нельзя заставить, с ним можно только попытаться подружиться. А ты этого так и не понял. Оттого и превратился в долбанную головешку. Урод…

— Замолчи, — сказал Пиррон, и на этот раз в его голосе явственно проступил страх, потому что сосуд, чёрт бы его побрал, был прав, а ещё потому, что тянуть Огонь наружу выходило мучительно медленно, а времени у него не оставалось совсем.

А времени не оставалось по простой причине. Нельзя было просто так взять и забрать из мира Огненного Императора. Это не та шалость, что проходит незамеченной: рано или поздно кто-то его хватится, кто-то пойдёт по следу, кто-то явится за сосудом.

Совсем недавно кто-то уже попробовал его дверь на прочность. Этот «кто-то» действовал нагло, шел он без всякой разведки и без того почтительного трепета, с каким подходят к логову спящего бога. В его убежище ломанулись нахрапом, буквально «с ноги», как ломятся в кабак за минуту до закрытия, так что свёрнутое пространство содрогнулось от края до края, Печать взвыла дурным голосом, и Пиррон, в ужасе, вложил в неё всё, что у него ещё оставалось, а ведь оставалось реально немного, просто чтобы дверь всё-таки выстояла, пусть и на одном честном слове…

Но после того, как он сумел отбиться, он узнал того, кто ломился, узнал по запаху серы, пергамента и специальных чернил для договоров, к которым примешивалась та особая, сотнями лет настоянная ненависть, что невозможно спутать ни с чем другим.

Из всех тварей Многомерной, из всех охотников, богов и падальщиков, что могли набрести на его убежище, судьба привела к нему худшего… Нет, не героя и не праведника, а мерзкого, очень злопамятного и дотошного Демонолога, у которого к нему был свой отдельный, очень личный и очень давно просроченный счёт за один сгоревший дотла мирок на другом конце Вселенной, о котором сам Пиррон и не вспомнил бы, не ткни его носом. И вот этот-то гад не отступится ни за что, ведь такого не купишь, не запугаешь и не уговоришь, потому что вернётся и добьет он его не за деньги, а из чистого, ничем незамутненного удовольствия!

И сейчас Пиррон чуял его уже постоянно, те же характерные запахи, что и в прошлый раз, только теперь куда ближе, и это… пугало.

Сейчас Демонолог двигался уже не вслепую, не нахрапом, как в первый раз, а уверенно, но осторожно. Похоже, эта сволочь успела всё разнюхать, всё запомнить и теперь хочет вернуться, чтобы доделать начатое. Пиррон вцепился в свой так и не извлеченный Огонь, как утопающий цепляется за соломинку, и потянул его быстрее и отчаяннее, до натурального треска в самой душе сосуда! Но всё равно чувствовал, что не успевает, что старый алкаш, которому достался его Истинный Огонь и не думает прекращать сопротивление, а вот его старый враг уже почти здесь, идёт не торопясь и, чёрт бы его побрал, идёт с веселой улыбкой!