Машина вылетела из подворотни на улицу. Только спустя пару минут я понял, насколько непривычна для меня эта тачка. Тяжёлая, как неповоротливая телега. Руль идёт туже, чем привык, сцепление жёсткое — отпускаешь и молишься, чтобы мотор не заглох на первой передаче.

Выглянул из окна, посмотрел назад. Пролётка двигалась следом. Михаил сидел на облучке, вцепившись в плечо возницы. Еремей подгонял Марусю. Дураку понятно, они отстанут. Кобыла против движка не потянет, как ни старайся.

Снова уставился вперёд, выкручивая руль на очередном повороте. Нахаловка неслась мимо размытой полосой. Кривые домишки, чёрные подворотни, обледенелые лужи помоев — всё слилось в смазанное пятно. Каждая секунда промедления — шаг к смерти вахмистра.

— Гастон. Держишь? — голос звучал твёрдо, будто нет никакого волнения.

— Не волнуйся, князь. Держу твёрдо.

Француз ответил громко, но без надрыва. Абсолютное спокойствие человека, который видел в окопах вещи похуже. Я обернулся через плечо.

Танкист сидел, низко склонившись над Тимохой. Обеими руками удерживал вахмистра в самом удобном положении, при этом старался, чтобы не двигался чёртов тесак. Сам пластун выглядел очень хреново. Голова запрокинута, рот приоткрыт. Бледный. Слишком бледный.

— Дышит? — спросил я.

— Дышит. Pas bien, но дышит. Слабый, как дитё.

Pas bien… Значит, «не очень». Французский знаю на относительно неплохом уровне еще из прошлой жизни.

Машина влетела в выбоину — не успел разглядеть вовремя. «Додж» подбросило, передние рессоры жалобно крякнули, задницу повело вбок. Мои зубы клацнули так, что в глазах потемнело.

Тимоха сзади глухо застонал. Не очнулся — просто тело отозвалось на боль. И сразу — мокрый, булькающий звук. Кровь снова пошла. Потекла тёмной струйкой из уголка рта вахмистра, моментально впитываясь в бороду.

— Putain! — коротко выругался Гастон и сразу выдал по-русски: — Твою мать! Тише едь, князь!

Я раздражённо оглянулся на танкиста. Хотел сказать, что тише — значит дольше, дольше — значит мёртвый. Но промолчал. Француз и сам это понимает, просто позволил на долю секунды вырваться настоящим эмоциям. Нервничает ничуть не меньше моего. Даже при том, что знакомы мы с ним меньше часа.

— Говори с ним, — велел я Гастону.

— О чём? — искренне удивился он, а потом с сарказмом добавил: — Нас друг другу не представили. Нет приличных тем.

— Говори! Что угодно. Главное — не молчи.

Француз подумал секунду. Потом наклонился ниже, к самому уху Тимохи, и начал что-то бубнить. Тихо, на смеси двух языков. До меня долетали обрывки фраз. По-русски: «Держись, казак, держись. Тут недолго. Тут совсем недолго». По-французски: «Allez, mon vieux, tiens bon, tiens bon». Снова по-русски — про какого-то Жоржа, который продержался шесть часов с осколком в животе и выкарабкался. Про то, что русские мужчины живучие, он сам видел. В шестнадцатом, под Шампанью, когда рядом стояла особая пехотная бригада.

Мотор «Доджа» ревел на пределе, выплёвывая в морозный воздух сизые клубы выхлопа. Лысая резина скользила по укатанному снегу, руль так и норовил вырваться из задеревенелых пальцев. Впереди показался Сунгарский мост. Массивные стальные фермы темнели сквозь зимнюю дымку. И как назло, прямо на въезде маячил китайский патруль. Двое солдат в мышиных шинелях и один офицер в портупее. Сука, как не вовремя!

Завидев несущуюся машину, командир шагнул на середину проезда. Вскинул руку в кожаной перчатке, требуя остановиться. Солдаты сдёрнули винтовки с плеч. Ждут покорности. Уверены, водитель сейчас ударит по тормозам.

Вместо этого нога до упора вдавила педаль газа. Тяжёлый автомобиль рванул вперёд, прокручивая колёса по льду.

Расстояние сокращалось слишком быстро. Пятьдесят метров. Тридцать. Десять. Выражение высокомерной спеси на лице офицера сменилось животным ужасом. Китаец отчаянно метнулся в сторону. Резкий рывок руля вправо пустил тачку в управляемый занос. «Додж» вильнул тяжёлым задом, выбрасывая из-под крыльев фонтан ледяного крошева. Металл левого крыла едва не снёс китайского офицера — тот чудом успел отскочить в сугроб.

Машину жёстко тряхнуло на стыке моста. Нам вслед раздались истошные крики, а потом выстрелы. Первый, второй. Патрульные настолько растерялись от наглости неизвестного водителя, что палили не целясь. Пули со звоном срикошетили от металлического корпуса автомобиля.

— Mon Dieu… — выдохнул Гастон. Француз сцепил зубы так, что его скулы заострились, а подбородок выпятился вперёд. — Князь хочет, чтобы к нему в гости наведалась толпа военных?

— Машина не моя. На нас не выйдут, — бросил я в ответ, выравнивая машину и не отрывая взгляда от дороги.

Хотя выйдут, конечно. На грека. Другой вопрос, рискнёт ли Попандопулос признаться жандармерии, кому именно одолжил свою ласточку. Плевать! Разборки оставим на завтра. Сейчас главное — Тимоха.

Снова высунулся в окно и посмотрел назад. Пролётка Еремея отстала настолько, что её практически не было видно. Отлично. Патрульные заняты своим офицером, вытаскивают его из сугроба. Они точно не свяжут промчавшийся автомобиль со скромным конным экипажем, плетущимся далеко позади.

Потом вдруг понял, что мои губы шевелятся. Сами собой.

«Господи, не дай. Господи, помоги дотянуть».

Не сдержался и громко рассмеялся вслух. Француз что-то пробубнил за моей спиной. По-моему, обозвал ненормального русского князя психом. А мне реально было смешно. Серёга Инженер, тот самый, который последние тридцать лет в церковь ходил для очистки совести и красивых статеек в журналах, который в Бога верил примерно так же, как в честных депутатов и бесплатный сыр в мышеловке, сейчас искренне молился. Вот уж действительно, чудны дела твои, Господи.

Дорога стала более ровной и прямой, больше не нужно было вихлять из-за поворотов. Слева потянулась глухая кирпичная стена, справа — заброшенные пакгаузы. До лесопилки осталось около полутора вёрст.

— Около получаса, — крикнул сзади Гастон.

Я сначала не понял, о чём он вообще говорит. Раздражённо дёрнул плечом, мол — поясни.

— Около получаса, как ударили, — пояснил танкист. — Долго. Плохо это. Полчаса с лезвием в животе — c’est trop. Слишком долго. Печень может повредиться, селезёнка. Я видел такие раны. С ними, как правило, не выживали. Нормальный человек не справится.

Француз говорил немного странно. С одной стороны, его русский был достаточно неплох, но с другой — он как будто периодически глотал часть предложения, выдавая только саму суть.

— Нормальный — это не про Тимоху, — отрезал я категорично. — Он выживет.

Гастон в ответ промолчал. Похоже, француз не разделял моего оптимизма.

Я ещё сильнее вдавил педаль газа.

Лесопилка вынырнула из-за поворота, и для меня это было настоящее чудо — как тонущему в море увидеть спасательный берег. Ударил по гудку, выдавая длинный, протяжный сигнал. Чтобы слышно было за версту. Вылез в окно едва ли не по пояс. Охрана должна увидеть мою физиономию, иначе не откроют.

На вышке у ворот шевельнулась фигура часового. Через минуту створки поползли в разные стороны.

«Додж» влетел во двор, почти не сбавляя скорости. Я нажал на тормоз уже перед самым крыльцом лазарета. Машину занесло боком, задние колёса прочертили по утоптанному снегу две густые борозды. Двигатель ещё кашлял, когда мой крик разнёсся по всей лесопилке:

— Лебедева сюда! Шэня! Манью! Кипяток, тряпки чистые! Живо! Тимоха ранен!

Все, кто был во дворе, замерли с открытыми ртами. Фраза «Тимоха ранен» для жителей общины звучала как нечто невозможное, а потому особенно страшное. Это же наш вахмистр! Наш бравый пластун, который укладывает врагов одной левой! С ним априори не может случиться подобного!

Я выскочил из тачки прямо навстречу Селиванову, который бежал к машине со стороны конторы. Управляющий вылетел на улицу без шубы, в одной рубахе. За ним следом нёсся Корф. От бараков донёсся бабий вскрик — кто-то увидел за открытой дверью «Доджа» бледного вахмистра и Гастона, по уши испачканного в крови.

— Двое сюда! Носилки! — продолжал я отдавать распоряжения.

— Носилок нет, ваше сиятельство! — крикнул Пётр.

— Дверь снимите, мать вашу! С петель! Любую!

К машине подскочил Осеев. Заглянул внутрь, оценил внешний вид пластуна и бледного от напряжения Гастона. Сразу всё понял.

— Доктора! — заорал он через плечо. — Сергей Петрович!

— Я тут! — Лебедев уже бежал от лазарета, тоже без верхней одежды, как и Селиванов.

Ещё пару минут — и возле автомобиля появились двое парней с дверью. Они реально сняли её с петель. Вернее, даже не так. Не сняли. Выбили. Чтобы сделать всё аккуратно, потребовалось бы время, а его у нас нет.

— Кладите, — распорядился хирург.

Дверь швырнули прямо на снег возле машины.

— Гастон, давай. — Я полез на заднее сиденье с противоположной от француза стороны. — На «раз-два». Осторожно, лезвие держи. Ра-аз! Два!

Вытащили вахмистра на улицу. Тимоха не шевелился. Только из горла шёл тот самый булькающий хрип. Перенесли. Опустили на дверь. Едва успел убрать руки — Осеев и Пётр уже подхватили края деревянного полотна, понесли пластуна к лазарету.

И тут я увидел её. Манью стояла на крыльце пакгауза. Без шапки, нараспашку. Волосы убраны туго, низко на затылке. Рукава закатаны до локтей. Никакой обычной её усмешки. Никакого вызова в глазах.

Она смотрела только на Тимоху. Не на меня. Всё то, чем бесит эта девчонка — выстроенная колючая броня, дерзость, упрямство, — куда-то исчезло. Передо мной была собранная, сосредоточенная на раненом человеке особа, которая готова сделать многое, чтобы спасти его. Тут же, прямо за спиной китаянки, маячил Шэнь.

— Готовимся оперировать! — крикнул Лебедев. Он бежал следом за носилками. — Манью, ты мне ассистируешь. Господин Шэнь, тащите ваши снадобья. Думаю, они нам сегодня ой как понадобятся.

Девчонка даже слова против не сказала. Молча крутанулась на месте и исчезла внутри лазарета. Носилки поплыли вслед за ней. Я двинулся ко входу на автомате, но упёрся грудью в выставленную ладонь Лебедева.

— Не надо, ваше сиятельство.

Я бестолково смотрел на доктора, не мог понять, о чём он вообще говорит. Что значит «не надо»? Сергей Петрович покачал головой с сочувствием, а потом добавил:

— Вы будете только мешать. Идите в контору, Павел Александрович. Как всё закончится, позову вас.

— Мне надо находиться рядом. — Мой ответ, наверное, выглядел максимально нелогичным. Можно подумать, от меня что-то сейчас зависит.

Лебедев вздохнул, но всё же согласился.

— Хорошо.

Он развернулся и вошёл в пакгауз. Я остался стоять на крыльце.

Сзади послышались шаги. Гастон осторожно скользнул мимо, сел на ступени, принялся вытирать снегом руки от крови. Молча, методично. Хруст мёрзлой крошки резал слух, это было раздражающе невыносимо. Останусь здесь — точно взорвусь.

Я молча переступил порог и двинулся вглубь медчасти. Огромное складское помещение пакгауза мы перегородили толстыми деревянными щитами, поэтому капитальных дверей не было ни в операционной, ни в палатах. Вход закрывали специальные ширмы. Подошёл ближе к комнате, в которой сейчас решалась судьба Тимофея, замер. Стоял как дурак и тупо пялился в одну точку.

За парусиновой шторой лязгнул инструмент о жестяной лоток.

— Крючки! Разводи шире, ни черта не вижу! — голос Лебедева звучал слишком напряжённо. — Промокай, Манью! Салфетку давай, живо!

Девчонка что-то тихо ответила доктору.

— Кохер! Да не этот, прямой давай! — рявкнул хирург. — Сосуд уходит, край тяни… Лигатуру!

Именно эти фразы Сергея Петровича вывели меня из состояния ступора. Я с удивлением подумал: где он хирургический зажим или шёлковую лигатуру возьмёт? Весь наш медицинский инвентарь собирался с миру по нитке. Значит, Лебедев как-то пополнил оборудование медчасти. Нашёл всё, что необходимо, своими силами.

— Что вам принести, Павел Александрович? — раздался сзади тихий голос Селиванова. Я даже не услышал, как он подошёл.

Хотел сказать «ничего». А получилось:

— Стул.

— Сейчас.

Через минуту управляющий вернулся с табуретом. Поставил у стены, рядом с операционной. Я сел. Привалился спиной к холодным кирпичам, закрыл глаза. Мозг принялся лихорадочно анализировать происходящее.

Минут двадцать мы гнали по колдобинам Нахаловки. До этого выносили Тимоху из кабака. Потом минут десять бестолковились перед лазаретом… Насколько всё это хреново для пластуна?

Внутри растеклась липкая, вымораживающая пустота. Впервые с момента, когда очнулся в прошлом, накатило абсолютное, парализующее бессилие.

Гора новеньких маузеров в схроне лесопилки ничего не может сейчас решить. Золотые слитки, спрятанные под углём, не могут ничего решить. Все выверенные схемы, многоходовки, договоры с Триадой, хунхузами, продажными чиновниками и хитрыми евреями — весь этот выстроенный фундамент сейчас стоит ровно ноль. Жизнь верного пластуна зависит исключительно от ловкости пальцев земского врача и китайских трав Шэня. А я, лично я, ни хрена не могу сделать.

За ширмой звякнуло стекло. В коридор потянуло тяжёлым, приторным запахом эфира вперемешку с въедливым духом стерильности.

Внезапно раздался звон. Что-то лёгкое, металлическое со стуком упало на дощатый пол. Пинцет или жестяная кювета. В груди противно ёкнуло, сердце пропустило удар.

— Осторожнее! — рявкнул Лебедев. — Ещё спирта!

Я оторвался от стены, наклонился вперёд, упёрся лбом в сцепленные ладони. Стало как-то зябко. Только сейчас. До этого вообще не чувствовал холода. Дорогущую бобровую шубу, как и шинель Тимохи, мы оставили на залитом кровью полу в кабаке у Попандопулоса. Михаил бросил их, когда помчался за Еремеем.

Тихонько подошёл Корф. Тяжело, по-стариковски, опустился прямо на пол. Достал из-за пазухи плоский серебряный портсигар, открыл, посмотрел в него, закрыл, не закурив. Убрал обратно в карман.

Я покосился на барона. Он смотрел в пустоту, молча. И конкретно сейчас был за это благодарен ему больше, чем за что-либо другое. Корф не лез с сочувствиями, не задавал тупых вопросов. Он просто сидел рядом. Генерал пришёл, чтобы помолчать со мной плечом к плечу.

Со стороны входа послышались шаги. Я поднял голову. Это снова был Селиванов, он принёс кружку с чем-то горячим, исходящим паром.

— Чай, Павел Александрович. С сахаром. Княгиня Шаховская сказала — обязательно с сахаром.

Я кивнул, но не протянул руку, чтобы взять. Селиванов потоптался, покрутился на месте и тихо ушёл. Понял, что настаивать сейчас бесполезно.

Однако буквально минут через десять дверь пакгауза снова хлопнула. Я повернул голову, мысленно желая всем провалиться к чёртовой матери.

По коридору, ступая аккуратно — носочек-пятка, — шёл Никита Щербатов. В руках у него была та же самая кружка. Чай ещё не остыл. Либо его снова заварили. Потому как над кружкой клубился пар. Вид у Никиты был строгий, серьёзный, будто он явился по какому-то чрезвычайно важному делу.

Наследник Строгановых приблизился, замер передо мной, сжимая обеими руками эту чёртову кружку.

— Вера Николаевна прислала, — сказал он тихо. — Княгиня сказала, вам обязательно надо что-то горячее.

— Спасибо, — чай пришлось всё же принять.

— Дядька Тимофей выживет, — добавил пацан. Не спросил, а сказал уверенно, словно знает это на сто процентов. — Он обещал научить меня шашкой работать. Если умрёт, кто учить будет?

Никаких слёз или трясущихся губ. Просто стоит и формулирует свою претензию к мирозданию через меня. Потому что я — самый главный и самый старший с точки зрения мальчишки. Не по возрасту, а по статусу.

— Будет учить. — Мой голос даже не дрогнул. — Никуда он не денется.

Пацан кивнул, развернулся и пошёл обратно по коридору к выходу из лазарета.

Я поднёс кружку к губам, сделал глоток. Чай был сладким, до приторности. Шаховская не пожалела сахара, как для тяжелобольного. А потом отчётливо понял одну вещь.

Больше не буду жалеть этот город. Никаких вторых шансов. Никому. Никаких «ну попугал и хватит».

Я не хотел войны с Бао Гуйцином — он начал сам. Я не искал конфликта с Хондзё — он явился ко мне без приглашения. Я дал Дину Сяну возможность нормального партнёрства — он выкинул фокус, наплевав на все договорённости.

Хватит.

Теперь я без ограничений буду применять те же методы, что и они. Только жёстче. Потому что у них за спиной — должность, армия, государство. А у меня за спиной — мои люди. И больше ничего. Но за них, за этих людей, буду рвать глотки зубами. Игры закончились, теперь всё по-взрослому.