Мы вышли из ложи минут через десять после того, как ее покинул губернатор и его охрана. Я подумал, так будет правильно. Чтобы не толкаться внизу, как кучка подростков после дискотеки. Слова француза, брошенные в ложе, так и остались без ответа. Я не стал развивать эту тему, потому что прежде всего мне самому надо было хорошенько все обдумать.

Метрдотель ждал нашего появления у гардероба. Лоск с набриолиненного администратора слетел напрочь. Лицо его приобрело оттенок несвежего творога, руки суетливо теребили край форменного пиджака. Особенно нервно он косился в сторону Гастона. Даже с какой-то обидой. Так понимаю, перед уходом губернатор выписал метрдотелю порцию знатных люлей за то, что француз каким-то образом пронес на встречу пистолет.

Нам мгновенно подали верхнюю одежду и вернули оружие. Я забрал свой «маузер», привычно сунул его за пояс. Соломон Маркович с кряхтением сунул в карман перламутровый «Велодог». Гастон лишь забрал у гардеробщика пальто. Но то, каким взглядом его провожал администратор «Модерна» и китаец-охранник, однозначно свидетельствовали об одном — теперь танкиста здесь наверняка запомнили.

Мы вышли через стеклянные двери на улицу, остановились. Я подставил лицо ночному маньчжурскому ветру. Именно сейчас он был как нельзя кстати. Хорошо охладил голову и отсек спертый, пропитанный едой и духами запах ресторана.

Соломон Маркович замер рядом. Он шумно вдохнул, поглубже зарываясь подбородком в богатый каракулевый воротник. Настроение у ростовщика было явно приподнятым, адреналин бурлил в крови старого еврея, но осторожности Блаун не терял. Его цепкий взгляд быстро просканировал улицу, выхватывая тени в подворотнях и силуэты редких прохожих. Ростовщик проверял, не оставил ли Бао за нами «хвост».

Тут же послышался скрип колес. К нам подъехала пролетка. Еремей натянул вожжи, останавливая Марусю, резво спрыгнул с облучка, чтобы помочь Соломону Марковичу забраться в темное нутро кабины.

Я кивнул Ерёме в знак благодарности и полез вслед за Блауном. Устроился на жестком сиденье рядом с ним.

Гастон предпочел не толкаться в узком пространстве. Он легко запрыгнул на облучок. Еремей, хмуро покосился на танкиста, потом спешно занял свое место и щелкнул кнутом. Пролетка дернулась, покатила по вымерзшей брусчатке, удаляясь от сияющего огнями ресторана.

Внутри экипажа царил полумрак, разбавляемый лишь редкими желтыми всполохами уличных фонарей, проплывающих мимо.

Как только мы отъехали на безопасное расстояние, Соломона прорвало. Сдерживаемое напряжение требовало выхода. Он и так проявил чудеса небывалого терпения, за вс встречу сказал от силы несколько фраз.

— Боже ж ты мой, князь… — заговорил Блаун, повернувшись ко мне лицом, — Я вам честно признаюсь, старый Соломон сегодня едва не заработал разрыв сердца. Этот ваш консультант… кто мог подумать за этого французского пижона, что он опасный человек? Сидит себе, поправляет шелковый галстучек, строит глазки дамам, а потом — раз! — и тычет пистолетом прямо в губернатора! Вы таки хотите сделать мне седые волосы там, где они еще не успели выпасть. У губернатора глаза стали шире, чем у фаршированной щуки! Я же мысленно уже начал переписывать лавку на Артиллерийской в пользу бедных сирот и составлять текст прощального письма для моей Рахиль. Потому как наши шансы покинуть ложу ногами вперед внезапно взлетели до самых небес!

Еврей нервно хохотнул, потирая грудь правой рукой. Шутки шутками, а сердечко у ростовщика и правда немного пошаливало после стол насыщенного эмоциями вечера.

— Вы видели лицо Бао Гуйцина в этот момент? Его надо было фотографировать и продавать по одному золотому за карточку. Губернатора Маньчжурии берут на мушку в лучшем ресторане Харбина! И кто? Человек, которого он пять минут назад считал пьяным клоуном. Ой-вей… Блестяще, Павел Александрович. Просто блестяще. Вы разыграли эту партию как по нотам. Но лучше, если в следующий раз я буду знать о ваших планах заранее.

Слушал рассуждения ростовщика вполуха. Да, эффект неожиданности сработал идеально, но праздновать победу пока еще рано. Перемирие — это не капитуляция Бао Гуйцина. Впрочем, если он сдержит слово и не будет трогать лесопилку хотя бы год, этого времени вполне хватит, чтобы подготовить отъезд в Шанхай, как я и планировал. Потому как на фоне всех происходящих событий, все больше склоняюсь к тому, что этот план действительно единственно верный.

Есть только одна крохотная деталь. Я мысленно усмехнулся, представляя, как отреагирует Манью, когда узнает, что теперь китайский сановник должен ухаживать за ней и добиваться ее расположения. Думаю, вполне вероятно, плеснет мне в чай какого-нибудь особого снадобья. Отравить не отравит, а вот резкой расстройство желудка точно гарантировано. Девчонка была рада избавиться от губернатора в роли жениха, а я снова вернул его на ту же позицию.

Ну ничего, переживет. Ради общего дела будет изображать из себя скромницу и недотрогу, насколько получится. Главное — протянуть время.

Соломон, выплеснув первые эмоции, резко посерьезнел. Его речь изменилась, пропали театральные одесско-еврейские фразочки.

— Однако, Павел Александрович, — голос Блауна стал тягучим, задумчивым. — Есть один крайне неприятный момент. Думаю, вы обратили на него внимание, как и я. Губернатор весьма непрозрачно намекнул, что среди ваших людей есть, уж простите, продажная сволочь, которая доносит ему обо всем, что происходит на лесопилке. Вроде бы все очевидно. Действительно есть, раз Бао знает некоторые вещи, которые знать не должен. Я не совсем понял, о каких документах шла речь, — Соломон помолчал пару секунд, испепеляя меня обиженным взглядом. Видимо, давал понять, что сильно расстроен фактом осведомленности губернатора, когда он, мой партнер и почти друг, не в курсе, — Да и бог с ними, с этит документами. Гораздо важнее другое… Не показалось ли вам, что господин губернатор, обмолвился слишком уж кстати? Он словно обронил фразу, а потом сделал вид, будто погорячился.

Я с интересом посмотрел на ростовщика. Он только что озвучил мои собственный мысли. Думал то же самое ровно за секунду то того, как еврей произнес это вслух.

Действительно. Китайский генерал мог сказать о доносчике специально, чтобы сбить меня с толку и заронить зерно сомнений. А мог и не специально. Такое тоже исключать нельзя. В любом случае имеется факт, связанный с тем чертовым документом, который мы с Михаилом дополнили именем Гуйцина. Как-то же сановник узнал о готовящейся подставе.

Естественно, обсуждать все это с Блауном я не собирался. Выносить сор из избы — последнее дело. В своем огороде разберусь сам.

— Соломон Маркович, отметил, конечно. Не обессудьте, но с это буду выяснять сам. Мои люди — моя ответственность.

Соломон пожевал губами, собираясь что-то сказать в ответ, но в итоге молча кивнул. Мол, всё, вопрос снят.

Оставшуюся часть пути до Артиллерийской улицы мы обсуждали исключительно деловые перспективы. Поставки зерна, работу перегонных кубов Бессонова, потенциальный доход от реализации первой партии высококлассного спирта. Блаун пообещал к утру предоставить список адресов наших клиентов. Обычный разговор двух дельцов.

За этими разговорами не заметили как оказались возле дома Соломона Марковича.

Ростовщик выбрался из кабины на промерзший тротуар. Собирался уже распрощаться, но в последнее мгновение снова посерьезнел и посмотрел мне прямо в глаза.

— Павел Александрович, — произнес он тихо. — Я старый человек, и советы давать не люблю, потому что за них не платят. Но вам скажу.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— То, что вы услышали сегодня от Бао… это яд. Яд, который разъедает изнутри. Не рубите с плеча. Не принимайте решений на горячую голову, чтобы не наломать дров. Но и не тяните. Оба варианта — плохие. Если гангрена все-таки началась, гнилое мясо надо вырезать быстро и точно, иначе заражение пойдет по всему телу.

— Услышал вас, Соломон Маркович, — коротко кивнул я в ответ. — Доброй ночи.

— И вам не хворать, князь. Берегите себя.

Ростовщик развернулся и торопливо зашагал к дверям лавки. Звякнули тяжелые ключи, лязгнул массивный замок, и его фигура скрылась внутри.

Гастон тут же соскочил с облучка и пересел ко мне.

Еремей стеганул Марусю, пролетка неспешно двинулась по пустой улице.

Француз молчал минут пять. Потом заговорил. И сразу по делу.

— Оговорка была слишком меткая, mon prince, — Гастон говорил так, будто мы продолжаем разговор, начатый прямо перед выходом Соломона Марковича. Думаю, он слышал слова старого еврея.— «В тот же день». Понимаешь? Это не сплетня, полученная через недели или дни от десятых лиц. Это точное знание. Такое дает только человек, который сам стоял рядом. Человек, который видел всё своими глазами.

Француз помолчал немного, потом, не дождавшись от меня никакой реакции, продолжил:

— Соврал ли он? C’est possible. Возможно. Хотел посеять сомнение. Но пойми, князь — специально он это сделал или случайно, суть от этого не меняется. Тебе всё равно придется проверять. Обязательно. Иначе будешь спать вполуха до конца жизни. Ждать, когда тебе воткнут нож в спину те, кому ты доверяешь.

Пролетку тряхнуло на обледенелой колее, нас обоих покинуло на месте.

— Круг узкий, mon prince, — продолжил Гастон ровно, без эмоций, словно раскладывал пасьянс на зеленом сукне. — И это очень близкий круг. Начни оттуда. Ищи тех, кто был рядом.

Я молчал. Думал. Близкий круг? Пожалуй, так и есть. Если предатель действительно существует, то он находится на расстоянии вытянутой руки.

Кто?

Соломон? Исключено. Ростовщик ничего не знал о документе.

Осеев? Корф? Селиванов? Шаховская?

Они в курсе почти всех моих передвижений в той или иной степени. Но о японском документе у них информации не имелось.

По сути есть только два человека, которые принимали непосредственное участие в том деле. Тимоха и грузинский князь.

Про вахмистра даже думать не хочу. Если хотя бы допустить мысль, что предатель это он — вообще тогда можно утратить веру во все хорошее и святое. С первого дня казак находился рядом. Прикрывал меня от невзгод и бед в прямом смысле слова. Я не вижу причины, по которой Тимоха решил бы продаться кому-либо. Их просто нет, этих причин.

Михаил…

Князь появился среди моих людей уже в Харбине. Он провел тут год. С кем общался, какие связи завел — черт его знает. Мы никогда не говорили об этом. Но грузинский аристократ всегда старался быть полезным. Принял участие не в одной нашей операции. Чисто внешне я не могу зацепиться за какие-то факты, которые позволили бы записать его в предатели. Кроме того случая с документом. По сути, о японской бумажке с именами чиновников знали только двое. Как ни крути.

Когда мы подъехали, наконец, к лесопилке, я даже выдохнул с облегчением. Гонять по кругу мысли о возможнос предателе было тошно. Конечно, к этому вопросу вернусь, но уже завтра. Сейчас хотелось выкинуть все из головы и завалиться спать.

Створки распахнулись почти сразу, без задержек. Охрана заметила нас издалека.

Во дворе, несмотря на позднее время, маячила высокая фигура в распахнутой шинели. Генерал Корф. Старый вояка вышагивал от поленницы к крыльцу конторы, отбивая ритм тростью, на которую опирался. Заметив пролетку, барон резко остановился. Вся эта внешняя строевая выправка не могла скрыть очевидного нервного напряжения, которое начальник безопасности испытывал последние несколько часов. Теперь же, увидев, как я выбираюсь из пролетки живой и здоровый, барон выдохнул.

— Всё в порядке, Владимир Николаевич, — кивнул я Корфу, — Вечер прошел на удивление мирно.

— Слава богу, Павел Александрович, — глухо отозвался генерал, подходя ближе. — Ждать в неведении — худшее из испытаний.

Гастон спрыгнул на снег следом за мной. Француз не стал тратить время на светские расшаркивания. Шагнул к генералу, распахнул полы пальто, извлек «браунинг». Протянул его Корфу рукоятью вперед.

— Merci, mon général, — произнес танкист, пряча озябшие руки в карманы. — Отличная машинка. Жаль, не пришлось проверить кучность боя в этот раз. Надеюсь, мне еще выпадет возможность использовать эту чудную вещицу по назначению.

— Отправляйся спать, Гастон, — велел я французу, — На сегодня все дела окончены. Завтра предстоит много работы.

Лягушатник кивнул мне, барону, плотнее запахнул пальто и направился в сторону жилого барака. Еремей тем временем уже уводил распряженную Марусю под дощатый навес.

Я оставил генерала, который, пользуясь случаем, собирался проверить посты, и двинулся к пакгаузу, где располагалась медчасть. Усталость навалилась разом, стоило только оказаться на своей территории. Мышцы спины задеревенели, в голове появился гул.

Потянул на себя тяжелую, обитую войлоком дверь лазарета, шагнул внутрь.

В коридорчике стояла тишина. Из приоткрытой двери импровизированной ординаторской доносился раскатистый, мерный храп. Сергей Петрович Лебедев спал прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки. Рядом валялся стетоскоп и перевернутая эмалированная кружка. Доктор вымотался до предела, вытаскивая нашего пластуна с того света, и теперь организм просто взял свое.

Будить эскулапа я не стал. Осторожно прошел в палату.

Тусклый свет керосиновой лампы, прикрученной на самый минимум, выхватывал из полумрака широкую кровать. Тимофей лежал на спине. Укрытый по самую грудь шерстяным одеялом, казак казался еще огромнее.

Подошел ближе, вглядываясь в лицо вахмистра. Дыхание стало ровным, без пугающих хрипов. Заострившиеся скулы утратили землистую желтизну. Кожа порозовела, черты лица словно разгладились. Пластун спал, набираясь сил.

В углу, на низком деревянном табурете, неподвижно сидел мастер Шэнь. Старик сливался с темнотой, напоминая статую. Если бы не открытые глаза и внимательный взгляд, подумал бы, что и этот спит сидя.

— Кризис миновал, — произнес Шэнь, не дожидаясь моих вопросов. — Сильный. Поить отварами больше не нужно. Тело само борется.

— Когда он очнется? — спросил я шепотом, не отрывая взгляда от Тимофея.

— Когда? — старик прикрыл веки на секунду, будто что-то прикидывал в голове, потом снова посмотрел на меня и ответил. — Завтра солнце поднимется, и воин откроет глаза. Сможет говорить.

— Спасибо, мастер, — поблагодарил я, а потом зачем-то поклонился травнику.

Ответного жеста не последовало. Шэнь снова превратился в бесстрастную статую, погруженную в созерцание чего-то невидимого.

Покинул лазарет, направился к конторе. Ноги передвигались механически, утопая в рыхлом снегу. Поднялся на второй этаж, толкнул дверь кабинета, стянул шубу и бросил ее на топчан.

Сил раздеваться не осталось. Опустился на край жесткой постели, стащил сапоги. Печка давно прогорела, температура в комнате стремительно падала, но разводить огонь не было никакого желания. Рухнул на спину, закутался в суконное одеяло и уставился в темный потолок.

Сон, которого тело отчаянно требовало последние несколько часов, вдруг отступил. Мозг, словно заведенный часовой механизм, снова начал анализировать события вечера.

А потом опять всплыло имя — Михаил.

Грузинский князь с безупречными манерами. Полиглот. Человек, который появился из ниоткуда и так удачно вписался в общину. Переводил тот самый документ. Вписывал иероглифы.

Пытался найти хоть одно оправдание, хоть одну зацепку, указывающую на другого человека. Ни черта не выходило.

Осеев? Прямой и понятный парень. Нет.

Корф? Генерал живет честью, для него предательство равноценно выстрелу в висок.

Селиванов? Вообще не рядом. Он по уши в хозяйственных заботах и не лезет в другие дела.

Хот убейся, остается только Манджгаладзе.