Уйдя из точки «А», там поезд на равнине
Стремится в точку «Б». Которой нет в помине.
Наше время особенно остро ставит перед наукой экзистенциальные вопросы, никогда не уходившие из философского дискурса, но странным образом занимавшие периферическое место в нейронауке. При обсуждении трудных проблем, в частности психофизической, имеющей долгую историю, многократно подчеркивалось, что их понимание этого различно внутри разных областей знания. Более того, есть разночтения и между психофизическим и психофизиологическим ее аспектами, и возможностью проверки аргументов научными методами[259].
Экспериментальная нейронаука по умолчанию считала, что если мы узнаем свойства нейронов и их взаимодействий, то поймем, что такое сознание и дух[260]. Так, конечно, считают отнюдь не все, но большинство представителей естественных наук. Есть и другой полюс: например, Дж. Сёрл говорит, что сознание нередуцируемо, для него иллюзия – такая же реальность, что естественная наука принять не может[261]. В программной статье К. В. Анохин выделяет главную проблему «разум-мозг» и трудную проблему «сознание-мозг» и описывает задачи, которые для продвижения к успеху должны быть решены[262]. Это не отменяет парадоксов, что мозг находится в мире, а мир находится в мозге[263], что внешний мир строится изнутри[264]. Нельзя не согласиться, что в рамках существующих представлений о работе мозга и с помощью принятых подходов главные проблемы решены быть не могут. В этой статье, как и в опубликованной ранее[265], я предлагаю подойти к этой сверхсложной задаче, не только разрабатывая теорию когнитома и всех с этим связанных мультидисциплинарных проблем, но и используя «археологию» ментальных принципов, проявившихся в семиотическом поведении человека, в частности, в искусстве.
Вечные вопросы по-прежнему требуют ответов от естественных наук, в частности от физиологии и генетики, но и от антропологии, а теперь и сферы искусственного интеллекта в разных его изводах…
Я бы свела горячие темы к четырем блокам:
• Достаточно ли средств естественных наук, чтобы найти принципы и механизмы, по которым действует мозг в его высших, а не только простых умениях, сопоставимых с возможностями других живых существ или искусственными интеллектуальными объектами?
• Язык, сознание, мышление, qualia – это уникальные характеристики человека? Как мы можем (если можем) это доказать?
• Как это устроено в мозгу и в каком мозгу? Модули, сети и их свойства, гиперсети, коннектомы и когнитомы…
• Можем ли мы это воспроизвести? не только наш интеллект, но наш внутренний мир?
С очевидностью вопросу сопутствует вопрос – зачем? Чтобы понять, как мозг устроен (и итоговый ответ: для теории)? Чтобы понять, что вообще в ментальном мире возможно, в том числе и в том, которого мы не знаем или которого пока нет? Чтобы понять, как нас можно биологически или технически «улучшить», создать новых людей, которые будут быстрее, умнее, с огромной памятью, таких, которые все делают лучше, чем современные люди? Чтобы сделать «франкенштейна», или еще амбициознее – оцифровать наш ментальный и эмоциональный мир и достичь тем самым бессмертия?
Как пишет Б. Гройс, «на протяжении долгого времени человеку онтологически отводилась средняя позиция между Богом и животным. При этом казалось более престижным стоять ближе к Богу и дальше от животного. Но в Новое время мы обычно располагаем человека между животным и машиной. В этом новом контексте кажется, что лучше быть животным, чем машиной»[266]. Интеллектуальными самообучающимися программами типа AlphaZero взяты практически все рубежи: шахматы, го, сёги, даже покер… Было множество восторженных разборов шахматных партий AlphaZero с прежним чемпионом – программой StockFish. AlphaZero побеждала за счет своей «глубокой интуиции», перебирая «всего» 80 тыс. позиций в секунду (тогда как StockFish – 70 млн), и тем не менее выигрывала. Считается, что она играла более холистично, подчиняя все ходы единой цели, делая, казалось бы, нелепые и даже неверные ходы, если смотреть не вдолгую, и вынуждала оппонента к тому, что называется Zugzwang (цугцванг – «принуждение к ходу). Программа использовала «искусственную интуицию» – в противоположность жесткой переборной логике[267]. Эту манеру игры описывают как «инопланетную» – так не играют люди, так не играли и программы, созданные людьми. Семантический провал между интуицией и логикой преодолен, и это похоже на когнитивную атаку или даже цивилизационный вызов нашим представлениям об интеллектуальных возможностях человека[268]. Анализ разгромных для лучших игроков в го матчей поразил экспертов – победа над LeeSodol в 2016 г. и над KeJie в 2017 г. показала примерно то же: таких ходов люди не делают, и такие стратегии им в голову никогда не приходили (программа может нести потери в тех или иных моментах игры, но отыгрывает эти потери на следующих ходах). Этот результат на этапе проигрышных ходов неочевиден игроку-человеку и наблюдателю, поэтому решения программы порой кажутся странными; программа может жертвовать одним или несколькими камнями, чтобы добиться обладания тактической инициативой – игроки-люди обычно так не поступают[269][270] *.
Итак, мы столкнулись с когнитивно новым пространством. Конечно, можно сказать, что и человеческий мозг, поиграв в го еще пару тысяч лет, возможно, додумался бы и до таких стратегий. А если нет? Не следует ли из этого, что нейронаука ищет в мозгу лишь то, о чем знает (что естественно, но недальновидно). Я привожу здесь эти примеры возможностей искусственного интеллекта, так как вижу их параллельность с обращением к «археологии» мышления/сознания/интуиции через искусство.
Мы замахнулись на повторение повторений – создать тех, кто будет творить миры параллельно или даже вместо нас. На поверхности это выглядит как ученическая задача: пиши, как Моцарт, Дюрер, Пушкин; играй с немыслимыми скоростями и технически безупречно (этот вектор мы видим и в человеческом искусстве – еще недавно нельзя было представить себе такие запредельные скорости и техники в исполнительстве – инструментальном и пластическом). Конечно, при некотором прогрессе, программы будут это делать «лучше» людей. Если, конечно, свести искусство к технике и убрать личность, душу, ум, интерпретации, состояние, т. е. человеческое, слишком человеческое…
Основная работа мозга – семиозис, и он имеет долгую биологическую историю[271]. Дискуссии о соотношении социального и биологического в человеке ведутся давно, и, надо сказать, с небольшим прогрессом, потому что фактически нет взвешенной позиции[272]. Умберто Эко в книге «Кант и утконос» обсуждает истоки семиозиса и задает острейшие вопросы[273]: Почему мы пользуемся знаками? Насколько надежны и стабильны связи между ними и тем, что они обозначают? Что вообще заставляет нас высказываться (What makes us talk?) – фило- и онтогенетически? Нельзя не вспомнить глубокую мысль Пирса о том, что в основе такого соотнесения лежит внимание к объекту, причем не ко всем его чертам, а только к релевантным для данной ситуации или конвенции[274]. Интересным образом это сходно с когнитивной ролью фотографии[275]. Это, конечно, ведет к еще более общей проблеме происхождения языка и даже необходимости дефиниций – пониманию того, что мы имеем в виду, когда говорим «язык» – со всем веером вариантов от структурных до функциональных[276]. Поразительным образом сходятся взгляды биолога и поэта: Т. Дикон говорит о ко-эволюции языка и мозга, при этом настаивает на том, что «язык оккупировал мозг»[277]. Иосиф Бродский в своей Нобелевской лекции формулирует это не менее жестко: «Поэт – есть средство существования языка… тот, кем язык жив…Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее»; и далее: «Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку… стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения»[278] и наконец: «… при помощи языка анатомизируешь свой опыт».
Идея повторения миров не нова. Человек – это его мозг, и он вовсе не только обрабатывает информацию, поступающую в него через органы чувств: он и творит миры, никогда прежде не бывшие, мозг – и не только человеческий в ограниченных объемах – семиотическое устройство, порождающее знаковые системы, и это серьезное препятствие к тому, чтобы переносить сведения о мозге и поведении животных на человека[279]. Смыслы важнее алгоритмов, и из-за сложности их продукции и расшифровки требуют огромных энергетических затрат: при овладении языком маленький ребенок усваивает гигантские объемы информации в день (в основном это лексическая семантика), и ясно, что для развития языка смыслы важнее синтаксических структур, позволяющих язык строить и, конечно, являющих специфичными для человека[280]. Разыскания в области происхождения языка и его эволюции прямо связаны с базисными взглядами исследователей, сводимыми к оппозиции структуры и функций и поиском особых зон в мозгу человека, отличных от близких биологических видов[281], именно человеческих генетических механизмов и их предпосылок[282]. Мы знаем, что в нашем мозгу есть связи, соединяющие передние и латеральные височные отделы с фронтальными отделами лобных долей, образующие так называемый uncinate fasciculus – крючковидный пучок, характерный только для мозга человека, хотя и имеющий эволюционные предпосылки[283]. Речь идет о вентральном языковом потоке, обеспечивающем обработку семантических аспектов языка. Данные нейронауки показывают, какие характеристики коннектома обеспечивают функционирование сложнейшей структуры ментального лексикона, позволяют удерживать разные слои памяти, отличать реальность от галлюцинаций, и т. д.
Да, человек своим мозгом порождает смыслы, но результат не может быть достигнут одним индивидом: смысл всегда на пересечении творца и реципиента, это всегда диалог, и успех зависит от такого взаимодействия, способности понять собеседника, что возможно только при сопоставимой культурной и интеллектуальной базе[284]. Сознание не может развиваться «в темноте» не только в смысле концепций Чалмерса и Нагеля, но и в контексте Мамардашвили и Пятигорского, говоривших о жутком труде мысли, происходящем на пределе человечески возможного, напряжения всех сил, в контексте культуры социума[285] С. П. Капица подчеркивал, что «человечество является нелинейной, сильно взаимодействующей системой, охваченной культурным, интеллектуальным взаимодействием»[286]. Лотман неоднократно писал о полисемантичности текста, о самовозрастающием логосе, ибо текст знает больше автора[287]. Смыслы рождаются в диалоге, от диалога культур до диалога разных типов мышления внутри самого мозга[288]. Нестабильность смыслов в зависимости от меняющегося контекста, от отношения означаемого и означающего, имеющее социальное и личностное значение[289], – очень острая тема в нашем обсуждении, особенно с оглядкой на искусственные интеллектуальные программы. Для понимания сложности смысла нужно иметь подготовку. Эту динамику смены приоритетов, а значит и интерпретации текста можно зафиксировать в научном эксперименте, регистрируя процесс «считывания текста» с разными когнитивными акцентами с помощью методики eye-tracking[290].
Естественные науки ищут ответы на главные вопросы о человеке «микроскопами и телескопами», но так нельзя найти смыслы, а именно они нам и нужны. Смыслы важнее структур. Археология цивилизации важнее измерений объектов, в том числе и в самом мозгу. Тем более что стабильных объектов там нет вообще, а есть многомерные облака, одновременно вложенные друг в друга и сами в себя, согласно неведомой нам пока мозговой математике. Человеческий мозг – вершина эволюции – достиг невероятных высот эволюции функций, разработав языки математики, музыки, пластики, поэзии… и бесполезно их анатомизировать[291]. Искусство показывает нам, каков наш мир. Мир людей. Но это не копии, а «ощупывание» мира, ментальные и эмоциональные усилия по его постижению. Как почувствовал Иосиф Бродский, простую мысль, увы, пугает вид извилин… и далее – там в воздухе висят обрывки старых арий…
Поразительно, что вне контекста собственно культурного дискурса явно недооценено поразительное опережение когнитивных, говоря современным языком, открытий, сделанных совсем ненаучными, как принято думать, методами[292]. Мозг показывает в искусстве то, что он как когнитивный инструмент умеет. Высвечивает лучом, как в живописи барокко, центры интереса, играет в «несуществующие» комбинации, как в сюрреализме, пробует описать мир геометрическими формами, отказывается от форм вообще или использует только формы – «врожденные идеи» и абстракции, сжимает все формы и цвета в черном квадрате… И ведь это только в изобразительной части искусств. А игра с временем в музыке и поэзии и гравитацией, и пространством в балете и архитектуре… Мозг как бы пробует на прочность законы природы, в том числе и еще не открытые. Стили в искусстве открывают внимательному наблюдателю реестр работы со смыслами.
Чем больше я думаю о том, правильно ли мы идем, пытаясь понять, что такое человек, насколько биология определяет культуру и vice versa, насколько современные все усложняющиеся технологии определяют успех на этом пути, тем яснее просвечивает рисунок, даже звук, пластика, а не формула… Все яснее видно и то, что гениальный Гия Канчели называл «сложная простота». Дороги искусства и науки – внезапно стали сходиться. Искусство – это сжатое время. Сжатая мысль. Остановимся. Подумаем…