Глава 19 В объятьях злого рока

Бойся не бойся, а року не миновать.

Пословица

Покуда связанная по рукам и ногам Лагода дно ладьи согревала, страху натерпелась, ажно к Богам взывать стала. Слышала она тревожный звон колоколов башенных, свист стрел атакующих, в воде тонущих. Да пугал пуще всего скрежет их, коль в борта судёнышка вгрызались наконечники, аль в щиты встревали мёртвой хваткой. Те щиты, что, хвала Богам, укрывали её надежно от таковой напасти!

А засим тишина, давящая, ничуть не меньше страху нагоняющая на полонянку. А то вдруг редкий стон гребца-подлеца. Ранен нечестивец! А второй-то пары весел и не слыхать! Неужто воздаяние Богов настигло лиходея⁈ А коли и сей дух испустит⁈

Сколько плыла так ладья, Лагодка не ведала. Но сколько б ни плыло судёнышко, княгинюшке казалось вечностью то время!

Наконец Лагодка почувствовала, как ладья лёгонько ударилась о бережок. Камыши зашуршали, раздвигаемые носом судна, и тать заворушился, ногу волоча по днищу дощатому. Засим он Лагодку освободил от тяжести щитов и скинул дерюжину с неё. Как ни наградить татя взглядом, прожигающим⁈

Ба! Да тать уж мешковину с лица скинул и ликом дивить! Тихон! Тихон Валигорович!

— «Клятвопреступник! — кричали глаза Лагодки, ан рот кляпом давился. — Ведь божился не неволить николиже пред Богами светлыми в Доброграде!»

Грош цена его словам, стало быть!

— У-у-у! — угрожала Лагода соплеменнику.

— Да! Лагода, я! Не сверли очами, и так тошно! Ранен я! И поводыря моего сразила стрела ненаглядовская!

Пока ворчал Тихон проверил наверняка, не сопатит ли товарищ.

Испустил дух бедолага…

Обыскал Тихон соратника своего: кошель с монетами у себя перепрятал да клинок в свой сапог сунул. Всё одно в Навь[1] путь держит поводырь! Стало быть, схрону время. Да Тихону самому бы с ног не свалиться, в Навь бы не отправиться следом раньше времени. Да как же хоронить в таком разе? Как следы замести от преследователей ненаглядовских?

Тихон призадумался на миг. На бережку, превозмогая боль свою, покопошился и с каменюкою воротился, Верёвку схватил, обмотал ею шею убиенного, вторым концом — камень — и отправил на дно речное бездыханное тело.

На всяк случай и перекрестился, и скороговоркою прошептал Велесу молитву:

—Владыка наш, Боже всезнающий — Велес! Славу тебе пою во время радости и печали. О тебе помню, потому что Ты податель мудрости, богатства и оберег душам нашим на пути в Мир Иной. Отче над Богами тёмными-таёмными, обрати взгляд свой на душу Внука Даждьбожьего Смеяна. Пусть дух его наберётся силы в Нави, Душа очистится от скверны и поднимется в Явь. Здесь мы встретим родича нашего песнями и славами. Тебя, Боже, Велес, почитая. Сколько звёздам сиять в Диве ночном, сколько Солнцу светить во Сварге Синей, столько и Внукам Даждьбожьим славить и выполнять завещания Твои, Владыка наш. Слава Велесу!

Развернулся Тихон к Лагоде, бе-е-елый, как сама смерть. Клинок достал из окровавленного сапожища раненой ноги — и путы резать на полонянке.

— Сама грести против течения не сможешь, пешей — зверьё не одолеть тебе. Стало быть, не воротиться в град. Поможешь до охотничьей сторожки, потаённой в бору сём добраться — и меня и себя убережёшь от погибели…

— Чтоб тебя черти в омут стянули! Клятвопреступник!.. — голосила Лагодка, как только от кляпа избавилась.

— Не шуми! Лучше выслушай, пока дух сам не испустил…

* * *

Приказал Белояр отряду своему разделиться, дабы одним воям левобережье обыскать, переплыв тут же у града реку, иным — правобережье. Да радел каждый кусточек обыскать! Каждый валун прибрежный!

И сам пустился на другую сторону в лодке с конным отрядом сыскивать выкраденную княгиню да татя. Не ведал Белояр, что татем тем вызвался Тихон быть. Потому как покинул град Багреев сразу же, не дожидаясь допроса Вышенеги.

А в Ненаглядовском тереме княжьем уж знали: Яринка — девка глупая, соплеменнику Тихону пособницей стала.

Любила Яринка его, до беспамятства любила, давно хранила чувства свои к нему, а он всё сох по княжне, на неё и не смотрел богатырь доброградовский. Лишь однажды на ярмарочном гулянии обласкал её в конюшне, да и не помнит, поди, понеже шибко пьян был. А ПОТОМУ заливал горе (как сам говаривал), что Лагода Светозаровна ворóтится от него. Замараться боится.

Да Яринка-то, готова была за ним и в огонь, и в воду!..

Вот так благодаря ей, в Ненаглядово, в соседней веси, долго хоронился Тихон, еще до Купала. Засим Лагоде Светозаровне открылся, гостем был в княжьем подворье. Яринка о ту пору ревностью изошлась, а в свят вечер, как венок затонул ея, ревела в три ручья. Извести себе хотела. Дарьян не дал. Всё голубил да обхаживал. Да разве ровня Дарьян Тихону Валигоровичу⁈ Мужик, да и только!

А надысь[2] , в ночь, что пропала молодка-княгиня, Тихон снова объявился, и снова потаённо, крадучись к княжьему терему. Тогда-то он и насулил с три короба Яринке. Сказал, что за ней — Яринкой приехал, в жёнки брать вздумал да податься с ней волит в край иной, далёкий. Сам признал, Лагоды не видать ему теперь, замужнею она стала. Только попрощаться с Лагодой Светозаровной должно ему.

Яринка, дурёха, на радостях и выдала Тихону, что видела, как княжна, на ночь глядя, сама не своя к капищу пустилась.

Дак, ежели бы она знала, что замыслил Тишаня, сумасбродный!.. Разве ж подсобила бы в деле срамном, злодейском⁈

* * *

Как добрались с Тихоном до избёнки в лесу дремучем, Лагода и сама не ведала. Сумерки уж давно поглотили сóсельник[3] вековой. Выбилась из сил Лагода, чувство жажды измучило обоих непомерно. А и нигде, на беду, доколе не встречался родник, хоть какой захудалый.

Дорогою Тихон дважды падал замертво. Дважды Лагода силилась в чувства его привесть. Добро она у реки травами запаслась надобными. От лихоманки, кровоток останавливающими, силы придающими. На берегу и заставила Тихона, что бурёнку, сими травами давиться. Тряпицею, что сорвала с нижней сорочки своей, перевязала ему ногу, выше острия стрелы, древко коей было обломленным, да всё ещё торчащим в бедре. Не запамятовала к ране и лист целебный приложить.

Покуда врачевала над ним, всё журила яго:

— Ты зачем меня выкрал, блажнóй[4] ? Замужняя я! Али не знал?

— У-у-у! Лагода, знал! У-у-у!..

— Болит? Да? Нет мóчи?

— Болит! Да пуще здесь, — ударил себя в грудь из последних сил Тихон. — Зачем согласие дала Милорадовичу⁈ Моей тебе быть и только!

— За меня решать удумал⁈ Ведь дала я тебе ответ, еще в Доброграде! Не мил ты мне, Тихон! Люблю я тебя, как брата… НЕПУТЁВОГО, но никак иначе!

— Молчи… бездушная! Не кради силы последние! Изменишь ты ко мне чувствия[5] свои, ведаю про то! Мне СИЕ ненаглядовского волхва дочь напророчила в канун Купала!

— Марьяна, стало быть⁈ — призадумалась Лада, не ведая про былую связь мужа с вдовицей-красавицей, да о её проказах на Купала. Призадумалась, ибо веровала, как истая язычница, пророчествам волхвов.

— Она самая!

Осерчала невольно Лагодка, то ли на упрямство Тихона, то ли на изменчивость воли Богов… А слов боле не роняла у берега.

Думала она о том, как не постоянна воля Богов инде. Да ведь дня не прошло, как Лагода сердце своё отдала! Отдала, кто бы мог подумать, обидчику ея — Гордею Милорадовичу — мужу законному! Отдала, как ей казалось, безвозвратно, прощая вину и за содеянное у реки, и за любую ину, коей доведётся статься. А может, Весёла была права: давно она сердце-то отдала, как только впервой увидела князя в малиннике доброградовском? Да всё страшилась чувств своих… неизведанных, жгучих, неистовых! Посему и вела себя строптиво, норовисто, упрямство выказывая где надобно и ненадобно…

КАК ЖЕ ТЕПЕРИЧА СМОЖЕТ ОНА ПОЛЮБИТЬ ТИХОНА? Быть этого не может!!! Ведь куда не вскинет взор Лагодка, всюду мерещится Гордей Милорадович! Плечист, дюж, речист, ликом ладный, как никто иной!

Вот и сейчас кинула она взор на покосившийся набекрень охотничий сруб в лесной сторонке, а в проёме двери, сложа крест-накрест руки, муженёк стоял, улыбкой чарующей одаривая…

Лагода головою встряхнула — и нет видения чýдного!

Лишь обветшалая избёнка пред глазами покоится, людом забытая, с соломенной завалиной под самую дерновую крышу. Стоит она, прислонившаяся одной стеной к груде торфяной, другой — к дровне, полуразваленной.

Заглянула Лагода внутрь строения, а там, как оказалось, заранее были уготованы поводырем, ныне покойным, запасы брашна да воды в бочонках. Имелась в избёнке какая-никакая и утварь: ендовы, плошки, ложки деревянные, кувшин да котелок глиняные, замызганная кадушка, пара вёдер.

Печь мазанка с полатей, грубосколоченный стол, лавка вдоль стола и широченная, да больно низкая лежанка, волчьими да медвежьими шкурами застланная, — вот и всё убранство избы тебе. Разве что ухват у шестка печного не сразу бросился в глаза да самострелы[6] , запылённые, с тетивой и без, по стене развешанные у входа.

Тяжко вздохнула Лагода и втянула измождённого, но всё еще стоящего на ногах, Тихона в сруб, стянула с него седельную сумку с неким добром, с ладьи прихваченным, на лежанку примостила хворого. Шкуркой волчьей прикрыла яго и кинулась печь разжигать да пожарче растапливать. Час раною заняться, от стрелы наконец избавить Тишаню, дурью голову.

Покуда в топке разгорались щепки, из опечья выхваченные, Лагода выбегла к поленнице за охапкой дров. Воротилась с ношею, подкинула поленьев и бросилась стремглав жажду утолять и свою, и Тихона. В ендову плеснула воды, сперва хворого напоила, засим сама испила изрядно водицы. Силы вроде как и прибавились.

— Тихон, где ж воды мне брать, коль закончиться⁈ — перепужалась Лагода внезапу. В забытьё впадёт и что ей делать тогда?

— Отсюда, помню я, не далече ключ хоронится… — еле ворочал языком Тихон. — В сторону восхода идти надобно, с две дюжины саженей, тропкой наторенной. Безоружною не ходи… да ходи засветло… Я вот маленько отойду, сам…

— Маленько отойду!.. Лежи, остолопина! Крови-то вытекло, поди, с ведро! Наберёшься ли сил в таком разе⁈ Ведь я невсесильная, готовых снадобий не имею о сю пору. Насилу доплелись к схрону твоему! Времени потеряно донельзя множенько… За что наказываешь меня так⁈ А коль помрёшь? Как выбраться мне отсель? Скажи на милость⁈ — серчала Лагода и невольно всхлипнула.

— Не помру! Покуда пророчеству не сбыться…

— Ах!.. Ты всё о своём, Тихон! А как же я⁈ Моя воля⁈ Супротив неё пойдешь⁈

— Пойду, Лагода! Чернобогу служить стану, а моей будешь! Вот ведь рок твой! Выбирай, пока не поздно, спасать меня, а ль дать сгинуть в Нави безвозвратно! Да спасёшься ли сама в таком разе?.. А в Яви оставишь — полюбишь! Веруя я! Все для этого содею! Дай только сил, лю́бая…

Не сдержалась Лагода ниц припала грудью на край лежанки и рыдать. За что ж ей такое лихо⁈ Неужель кара за то, что не сразу признала суженного в Гордее Милорадовиче⁈ Он ведь с самого начала не хоронил от неё своего сердца! Признал, приглянулась она ему, с тех самых пор, как впервой свиделись в Доброграде родимом… Теперь-то что ж рыдать?

— Не плачь, Лагода, не плачь… Не рви душу! Неужто одной ночкой брачною… и околдовал Милорадович, растреклятый! — Тихон, словно зарычал, ярость наполнила его свежими силами. — Я ведь всего нá день опоздал, Лагода… — и снова рык его протяжный завис эхом тошным в избе. — Кабы знал…

— Уймись, Тихон! Коль жизнь ещё мила! Оставь князя, не поминай лихом!

И подхватилась Лагодка, ровно страшась, что Тихон и дале проклёны сыпать станет на голову мужу лю́бому. А ежели настигнут проклёны сии Гордеюшку на поле ратном⁈

— Воду кипятить стану! Стрелу вырезать час да штопать рану твою. Вот тогда и рычи, сколь душе угодно!

[1] НАВЬ , -и, ж. «Явь, правь и навь» — трёхчастное деление мира в славянском неоязычестве (родноверии) . Несмотря на общепризнанность и популярность, триада не имеет единой для всей неоязыческой среды трактовки. В наиболее распространённом понимании — «три стороны бытия» или «три мира славянского мифологического миропонимания». «Правь» — мир светлых богов, божественный закон. «Навь» — обитель тёмных божеств, подземный мир , не только загробный мир , но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «Явь» — явный, земной мир, мир людей. Впервые эта триада упоминается в « Велесовой книге » (сочинении, заявленном как текст IX века, но признанным учёными фальсификацией XX века).[2] НАДЫСЬ. Устар . То же, что недавно, на днях .[3] СÓСЕЛЬНИК , -а́, м. Устар. Сосновый лес, сосняк.[4] БЛАЖНО́Й , — а́я , — о́е . Прост. Сумасбродный, взбалмошный, с причудами.[5] ЧУ́ВСТВИЕ , -я, ср. Устар. и прост. То же, что чувство .[6] САМОСТРЕ́Л1 , -а, м . 1. Старинное оружие — лук с прикладом для метания стрел и камней. (Первый арбалет).