Мужчины вокруг нас одобрительно взревели, когда брызги крови возвестили об очередном попадании. Раздаются насмешки, когда аутсайдер, шатаясь, отступает в угол только для того, чтобы его вытолкнули обратно на середину ринга.

Доменико делает выпад, звук ломающейся кости заставляет даже бывалых мужчин вздрогнуть, когда его противник издает вопль.

В этом месте нет никаких правил.

Старый склад представляет собой ходячую пожароопасность. Деньги передаются из рук в руки через каждое сиденье, жалобы рассматриваются в темных углах или, в зависимости от обвинения, на глазах у орущей толпы.

Раздаются одобрительные возгласы, когда избитый мужчина приземляется с глухим стуком, ударяясь головой о резиновый настил. Дом игнорирует их всех. Он следует за мужчиной вниз, прижимая его шею и нанося серию коротких, резких ударов по почкам.

Глаза Маттео сверкают знаками доллара, когда я смотрю на него. Не то чтобы ему это было нужно, когда у него в руках деньги Джозефа Корво.

Вечеринка после этого хаотична. Шумная. Аромат секса витает в воздухе, когда мужчины находят дорогу к теплому телу на ночь, повсюду обнажённая кожа.

Одна девушка подкрадывается ко мне, у нее широко раскрытые зеленые глаза и пухлые губы, когда она садится ко мне на колени.

— Не сегодня, любимая. — Я касаюсь ее щеки в знак извинения и поднимаю ее.

— Не в настроении? — Маттео тоже один. Его глаза оценивающе осматривают толпу, прежде чем он переводит взгляд на меня. — Они лучшие из партии. Пришли прямиком от Сальваторе.

Я старательно сохраняю равнодушное выражение лица. — Я в настроении для чего-нибудь другого. Не похоже, что я смогу это здесь найти.

Он фыркает от этого, уязвленный, словно мои слова задели его гордость. — Я уверен, мы сможем найти что-нибудь, что соблазнит тебя.

— Ну. — Я пожимаю плечами и самоуверенно ухмыляюсь. — Без обид, но ты не в моем вкусе. Мне нравятся женщины покрасивее.

Маттео весело ревет, поднимая руку. — Я слышал. Может быть, эта будет достаточно хорошенькой для тебя, Морелли.

Поворачивая голову, я сохраняю ленивую улыбку на лице, изучая женщину, которая подходит к нам. Позволяю своим глазам сузиться, оценивая.

Когда я видел ее в последний раз, на ней было свадебное платье, и она улыбалась Джозефу Корво без всякой видимой заботы обо всем на свете.

И у нас была Кэт. Я сглатываю.

Последние три месяца были к ней немилосердны.

Её ключицы резко выступают на фоне истощённого тела, когда она поднимает пустой взгляд на Маттео, чёрное блестящее платье висит на ней, словно на вешалке. Он тянется к ней, притягивает ближе, обхватив мясистой рукой ее хрупкое запястье. — Я полагаю, ты уже знаком с Эми?

— Мы встречались. — Я позволяю своему взгляду путешествовать по ней, под видом любопытства. Улыбка остаётся на лице, но теперь в ней появляется нечто более тёмное.

Непочтительное.

Я с сомнением поворачиваю голову в сторону Маттео. — Она выглядит так, словно один хороший трах разорвал бы ее пополам.

Маттео хмыкает, его рука напрягается. Она не вздрагивает. — Она сильнее, чем кажется.

Я позволяю сомнению омрачить выражение моего лица, оглядывая ее с головы до ног. Эми не смотрит мне в глаза, уставившись в пол, но я замечаю дрожь ее пальцев, прежде чем она засовывает их в карманы своего черного платья.

И я улыбаюсь. — Что ж. Для меня это звучит как вызов. Возможно, я ошибался, Корво. Напомни мне, чтобы я дал тебе знать через несколько часов.

Она не отвечает, но Маттео воет. Он толкает ее ко мне, и она отскакивает от моей груди, когда я встаю. Я не ловлю ее, позволяя отшатнуться. — Постарайся не сломать ее окончательно, Морелли. От нее есть польза.

Я подхожу ближе, игнорируя Маттео, и дышу ей в ухо. Мои пальцы переплетаются с ее, сжимая их. — Тогда показывай дорогу, милая.

Она отстраняется от меня, но моя рука скользит по ее талии. — Беги, если хочешь. Я не против погони.

Я бросаю взгляд на Маттео, но он только отмахивается от нас. — Наслаждайся.

Я не оглядываюсь через плечо, пока она ведет меня сквозь толпу, хотя чувствую, как взгляд Дома прожигает мне спину. От его гнева у меня покалывает шею, но я останавливаюсь только для того, чтобы взять новую бутылку шампанского и два бокала, прежде чем жестом указать на дверь. — Поторопись.

Губы Эми сжимаются в тонкую линию, когда мы выходим из пространства. Мы идем по коридору в тишине, и я не спускаю с нее глаз, покачиваясь и испуская икоту, когда мы проходим мимо дежурных.

Она останавливается у подножия лестницы, опустив глаза в пол, и обращается к стоящим там мужчинам. — Приказ Маттео.

Плотоядные искорки в их взглядах, когда они пропускают ее, сменяются весельем, когда я им подмигиваю. — Ставлю двадцатку на то, что вы услышите, как она выкрикивает мое имя в течение следующих тридцати минут, ребята.

Их смех доносится до нас.

Ее спина напряжена, когда она ведет меня вверх по лестнице. Она не обращает на меня никакого внимания, когда мы оставляем солдат позади, и я полностью отвлекаюсь от нее, когда мы достигаем верхнего холла.

Становится почти тихо, единственный приглушенный шум доносится с вечеринки внизу. Я бросаю взгляд на покрытое ковром пространство перед нами, останавливаясь на закрытых дверях.

Эми стоит у ближайшей к нам двери, обхватив себя руками. Но ее глаза настороженно следят за мной.

Моя улыбка появляется снова, глаза сужаются, когда я машу рукой. — После тебя.

Комната для гостей аккуратная и мягкая, кремовых тонов, и больше ничего, кроме кровати и буфета. Я оглядываюсь по сторонам, тайком выискивая любой намек на то, что за нами наблюдают, пока подхожу к буфету, ставлю бокалы и наливаю в два бокала.

Ее голос звучит на удивление ровно. — Тогда продолжай.

Я поднимаю бровь от этих натянутых слов и поворачиваюсь. Она уже тянется к задней части своего платья, и это опустошенное выражение на ее лице говорит мне все о ее недавних переживаниях.

Она вздрагивает, когда моя рука накрывает ее руку, останавливая ее от расстегивания молнии. Я провожу пальцем по ее обнаженному плечу. — Я люблю сначала немного поболтать.

Эми медленно берет стакан, когда я вкладываю его ей в руку, и указываю на край кровати. — Присядь. Расслабься.

Я беру свой стакан, прежде чем сесть рядом с ней, наблюдая краем глаза, как она сначала отпивает глоток, прежде чем осушить стакан. — Как у тебя дела?

Ее плечи горбятся. — Прекрасно.

Придвигаясь ближе, я снова касаюсь ее плеча, откидывая назад ее светлые волосы. Она вздрагивает, когда я дышу ей в ухо. — Камеры? Мне не нравится публика.

Но она качает головой, напрягаясь. — Не здесь.

Я медленно отстраняюсь от нее. — Тогда у тебя не будет неприятностей, если мы немного поболтаем. Прежде чем начнется веселье.

Она оглядывается через плечо на кровать, ее лицо искажено. — О чем ты хочешь поговорить?

Я встаю, снова наполняя ее бокал. — Это зависит от обстоятельств. Ты умеешь хранить секреты, Эми?

Осторожнее.

Я стараюсь говорить непринужденно. Я провел три гребаных месяца в ожидании такой возможности. Я не намерен тратить его впустую.

Она смотрит на меня, теперь настороженно, в то время как ее пальцы сжимают ножку бокала так крепко, что она грозит сломаться. — Нет.

Я напеваю. — Мудро. Должно быть, для тебя это были большие перемены, когда Маттео занял пост.

На ее лице снова появляется отсутствующее выражение. Она смотрит на бледную жидкость, не отвечая.

Вдова Джозефа Корво.

Мой голос смягчается от осознания, и это не намеренно, не отрепетировано. Сидя рядом с ней, я сохраняю между нами почтительное расстояние. — Что случилось?

Она замечает, как я бросаю взгляд вниз, вопрос прозвучал не только в словах. Её рука ложится на живот. Плоский живот.

— А как ты думаешь? Маттео пришёл к власти и избавился от конкурентов.

В ее словах слышится горечь, печаль и ярость.

У меня тяжело на сердце. Так много жертв этой гребаной войны, и все ради контроля над Cosa Nostra. — Мне жаль, Эми. Правда.

Но она качает головой. Ее рука сильно дрожит, когда она снова тянется к спине, расстегивая молнию. — Просто... сделай уже это. Пожалуйста.

Мольба. Тихий звук эхом вырывается из ее горла, когда я хватаю ее за руки, опуская их на колени. Эми смотрит вниз, когда я опускаюсь перед ней на колени. — Я не собираюсь тебя трахать.

На ее лице застыло не облегчение, а паника. — Но Маттео, он… пожалуйста...

— Он не узнает. Он поверит, что мы сделали именно то, чего он ожидает. Я позабочусь об этом.

Ее плечи немного расслабляются, хотя она и хмурится. — Зачем тебе это делать?

Я колеблюсь. — Потому что это неправильно. И потому, что мое сердце принадлежит кому-то другому.

Она сглатывает. — И где этот кто-то сейчас?

— Она замужем. За Сальваторе Азанте.

Реакция Эми не разочаровывает. Она бледнеет, крошечный намек на румянец на ее щеках отходит, когда она смотрит в сторону двери. — Кэт. Ты ищешь Кэт?

— Ты ее видела?

Я должен спросить, не могу остановить вырывающиеся слова. Отчаянно нуждаясь в любой маленькой частичке ее, хотя с нашей последней встречи прошло всего три дня. Три дня мучений от ее пустого взгляда, ее слов, произносенных шепотом.

Что этот ублюдок с ней сделал… У меня сжимается грудь.

Дыши.

Когда я пытаюсь встать, ее руки накрывают мои, и я поднимаю взгляд.

В ней есть трепет, но есть и что-то еще. Первый намек на жизнь, который я действительно увидел в ней. — Ты любишь ее?

— Больше, чем свою собственную жизнь. — Я отдаю ей эту правду, позволяю ей увидеть проблеск боли, которая преследует меня каждое гребаное мгновение каждого дня.

Она опускает взгляд на наши руки. — А ты что-нибудь еще ищешь?..

Она формулирует это таким образом, чтобы это можно было легко воспринять как приглашение.

Но каждый мускул в моем теле замирает, напрягается, когда эта надежда возвращается.

— Да, — выдыхаю я почти беззвучно. — Да. Она здесь, Эми?

Пожалуйста. Если там, наверху, есть какой — нибудь гребаный бог, пожалуйста.

Эми закрывает глаза. Кивает. — Она здесь. Она в безопасности.

Я отшатываюсь от нее. Приземляюсь на задницу, прижимая руки к лицу.

Она здесь.

Она в безопасности.

Дочь Катарины. Дочь Данте.

Три месяца я продавал свою душу, и все ради этого момента.

Воздух колышется рядом со мной, и я смотрю на Эми. Ее лицо напряжено. Осунувшееся. — Ты вытащишь ее. Верно?

Я только киваю, мое горло сжимается. — Я дал обещание, что сделаю это.

Я пообещал Катарине, что привезу ее дочь домой.

И я подвел ее.

Я полз за той машиной, полз, чтобы попытаться добраться до Алессии, даже после того, как между нами протянулись мили. И когда Джио подлатал меня, я ждал только, пока мои внутренности не перестанут быть на грани того, чтобы вывалится, лишь бы прийти сюда. Ворваться сюда с улыбкой на губах, как будто Маттео не бросал меня умирать на обочине дороги. Как будто все это было развлекательной игрой.

Лучиано Морелли, плейбой. Здесь, чтобы хорошо провести время, но ненадолго.

В течение трех месяцев я разрывал свою душу на куски почти каждую гребаную ночь только для того, чтобы наблюдать, как взгляд Маттео медленно меняется с подозрительного на забавляющийся моими выходками.

Мужчина-шлюха, из-за которого здесь дерутся все девушки.

Он понятия не имеет, что это потому, что я их кормлю, слушаю и даю им поспать, вместо того чтобы бить и трахать, как Маттео и его друзья.

И теперь… У меня наконец появился шанс на искупление.

— Как? Как ты сможешь ее вытащить? — Она хватает меня, в ее глазах тревога.

Я пробегаюсь по вопросам, которые приберегал для этого момента. — Кто о ней заботится?

Она одаривает меня самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел. — Я. С ней все в порядке, Люк. Я клянусь в этом. Он не прикасался к ней. На самом деле ему вообще нет до нее дела.

Столько боли на ее лице. Как будто, возможно, Алессия — единственное хорошее, что у нее есть.

Мы занимаем свои места в изножье кровати, наш шепот почти беззвучен, когда мы обсуждаем лучший способ вытащить ее.

Маттео не позволит мне просто уйти с Алессией на руках. Солдаты наблюдают за лестницей, за входом. Три месяца, только чтобы подняться наверх.

Эми перебирает обрывки хлопчатобумажной нити на кровати. — Там есть туннель. Мы с Кэт играли в нем, когда были маленькими. Он ведет из главной спальни на кухню. Сомневаюсь, что Маттео даже знает, что он там есть.

Я обдумываю это. — Это могло бы сработать. Обслуживающий персонал?

Она качает головой. — Большинство из них ушли. Мертвы или сбежали. Только Фернандес и несколько горничных все еще здесь. Фернандес, я думаю, может быть предан Кэт. Он тот, кто организует то, что мне нужно для Алессии.

Так много незавершенных дел. Так много всего, что может пойти не так.

— Его день рождения. — Эми продолжает перебирать нитки, пока постельное белье не начинает расползаться под ее дрожащими пальцами. — Он будет слишком пьян, чтобы заметить. Ты сможешь забрать ее, если доберешься до кухни. Я принесу ее к тебе. У них есть собственный выход, но тебе нужно убедиться, что путь свободен.

Через неделю, начиная с сегодняшнего дня. Одна неделя, пока я не смогу привезти ее домой.

Эми замирает, когда я беру ее за руку. Я наклоняю голову, чтобы убедиться, что она может видеть мое лицо. — Ты уйдешь с нами.

Тень пробежала по ее лицу. — Кэт не захочет меня видеть. Мой отец предал Джозефа. Предал Cosa Nostra.

И Катарина убила его за это. Я вглядываюсь в ее лицо в поисках любого признака того, что она жаждет мести, что она использует этот разговор, чтобы заставить нас всех заплатить. Но она встречает мой пристальный взгляд, вздернув подбородок.

— Я не виню ее за это, — тихо говорит она. — Скажи ей это. Мой отец… сначала он продал меня Джозефу, как мясо на рынке. Затем он проделал то же самое с Маттео. Этот мир стал лучше без него.

— Ты сможешь сказать ей это сама. Она не будет винить тебя за действия твоего отца. Мы забираем тебя отсюда, Эми.

Ее глаза мерцают, и она отводит взгляд. — Посмотрим. Алессия — приоритет. Если она сможет выбраться — этого будет достаточно.

Когда мы заканчиваем планирование, она вздрагивает, когда я откидываю одеяло. В воздухе витает намек на страх. — Что ты делаешь?

Я отступаю, жестикулируя. — Они ожидают, что мы задержимся еще ненадолго. Тебе лучше поспать, пока есть возможность. Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

Ни одна из здешних девушек не высыпается как следует. Всех их вытаскивали из постелей в любое время дня и ночи по прихоти Маттео.

Она медленно шевелится, заползая под одеяло. Я натягиваю на нее одеяло, прежде чем подойти поближе к двери. — Я буду дежурить и разбужу тебя, когда придет время уходить.

Она ничего не говорит, сворачиваясь калачиком.

Когда её дыхание становится глубоким, но беспокойным, когда она мечется во сне, я использую это время, чтобы взъерошить одежду, волосы. Прикусываю нижнюю губу, пока та не припухает. Разыгрываю будто мы действительно провели несколько часов, катаясь в этой постели.

А потом позволяю мыслям прорваться. Горло сдавливает, когда я опускаю взгляд на пальцы. Половины ногтей всё ещё нет.

Безвозвратно. Как и меня.