Однажды в 13 часов

Когда-то давно Надия Ассан приобрела освободившуюся студию на одной лестничной площадке со своей квартирой, чтобы принимать в ней пациентов. Стена между ее кабинетом и ванной комнатой была такая тонкая, что иногда во время консультаций она слышала, как ее муж спускает воду в унитазе.

Она намеренно не указывала свою фамилию на домофоне или над звонком у входной двери в квартиру. Никто из ее пациентов не знал, что профессиональную и личную жизнь их психиатра отделяет лишь тонкая, обклеенная обоями перегородка. Никто из них не подходил к соседней с кабинетом двери с пустой золотистой табличкой без фамилии, — двери, за которой она жила со своим мужем. Никто, кроме Габриэля Манчини. Впрочем, в действительности Надия уже давно не считала Габриэля своим пациентом. У нее было три дочери, и она понимала, что мужчина, сидящий сейчас напротив в бордовом кресле, поистрепавшемся с годами, и хранившем все тайны и переживания ее пациентов, стал ей кем-то вроде сына. Но дети, которых, как нам кажется, мы хорошо знаем, поскольку это наши собственные создания, всегда умудряются нас удивлять. Короткая фраза, произнесенная Габриэлем, произвела на нее эффект свалившегося на голову кирпича. Она поправляет сползшие ей на нос очки и прищуривается.

— Повтори, пожалуйста.

В голубых глазах Габриэля заиграли блики, за долгие годы она научилась определять по этим самым глазам его эмоции и знает, что сейчас он сдерживает улыбку.

Габриэль повторяет:

— Я виделся с матерью.

— Каким образом?

— Ездил к ней.

— В Швецию?

— Да.

Ей пора бы уже прийти в себя, но она молчит.

После смерти Абигаэль их мать, Мария Лемонье, все же нашла в себе силы уйти от мужа. Она надеялась, что развод вернет ей сына, но было слишком поздно. В день своего восемнадцатилетия он окончательно порвал с родителями, сжег все мосты. Убитая горем, Мария спонтанно купила билет на самолет в те края, где можно увидеть северное сияние, которое так восхищало ее дочь. Она добралась до Кируны, самого северного города Швеции. Впервые увидев в небе зеленые святящиеся полосы, она поняла, что ее умершая дочь там, в этих потоках света, озаряющих полярную ночь. Мария чувствовала близость дочери, почти ощущала на своих пальцах ее мягкие золотистые волосы, которые она так любила расчесывать. Этому не было разумного объяснения, но не может же быть логичным все; в итоге она решила поселиться там, чтобы навсегда остаться рядом со своим погибшим ребенком.

Все это Надия знала от мадам Мишле, бывшей соседки семейства Лемонье, которая поддерживала контакт с матерью Габриэля и Аби. Надия и мадам Мишле познакомились на кладбище. Они в один день принесли цветы на могилу Абигаэль. Оказавшись там вместе, они разговорились, а потом завели обыкновение встречаться в тени большого дуба, простиравшего свои ветви над могилами, за которыми приглядывали монахини из расположенной поблизости обители.

Именно от мадам Мишле Надия и узнала, в атмосфере какой жестокости росли Абигаэль и Габриэль. И поскольку она чувствовала большую вину за то, что не смогла помочь Абигаэль, она решила спасти ее брата. Тогда Габриэлю было семнадцать лет, он ночевал либо на улице, либо у случайных приятелей. Нередко ввязывался в драки, чтобы провести ночь в полиции. Женевиньи — городок маленький, и Надия нашла его: он попрошайничал у входа в супермаркет. С тех пор она его не бросала: приютила у себя, накормила, поддержала, и в конце концов Габриэль согласился занять кресло, в котором он сидит сегодня, и выразить словами ту огромную боль, что жила у него внутри.

Надия собралась с мыслями. Она всегда считала, что Габриэлю нужно поговорить с матерью, но он всякий раз упрямился, когда она заводила об этом речь.

— Ты ее предупреждал, что приедешь?

— Нет.

— Ездил один?

— С Зоэ и Летицией.

— И как все прошло?

Он рассказывает, как мать удивилась, как расплакалась, закрыв лицо руками, и как была счастлива его видеть.

— Она извинялась. Десятки раз повторяла «прости».

В образовавшейся паузе Надия медленно кивает. И он тихо продолжает:

— Я сказал ей то же самое, что говорил в детстве, когда хотел утешить: «Не плачь, мама, это не твоя вина».

Надия знала, что все это время Мария не переставала писать сыну. Его личного адреса у нее не было, поэтому она отправляла свои весточки на адрес его издательства. Первые несколько лет она вообще ничего в ответ не получала, а потом пресс-секретарь Габриэля стала посылать ей поздравительные открытки в конце года. Неразборчивым почерком она писала: «Не беспокойтесь, у него все хорошо, у вас, надеюсь, тоже. С Новым годом!»

Габриэль рассказывал Надие об этих письмах. Едва прочтя, он выбрасывал их в мусорку. Ни на одно не ответил. Даже на то, в котором мать написала, что отец умирает от рака желудка, и последнее его желание — увидеться с сыном, или на следующее, пришедшее несколько недель спустя, с информацией о месте и времени похорон, куда он не явился.

Глаза Габриэля наполнились слезами. Надия улыбнулась ему. Она уже и не верила, что этот день когда-нибудь наступит.

— Тебе стало лучше?

— Да. Все эти годы я думал, что она не желала нас защищать, что мы были недостаточно важны для нее, раз она не бросила отца, и поэтому я всегда считал ее виновной в смерти Аби.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что она хотела нас защитить, но не знала как. Ей не стоило заставлять нас жить рядом с ним, но она осознала это слишком поздно, вот и все.

В комнате повисает тишина, Надия с трудом сдерживает свои эмоции. Она молча размышляет о том, кто скрывается за этим хорошо ей знакомым лицом: успешный человек, художник, старший брат-защитник, маленький мальчик с загубленным детством, проблемный подросток, мужчина, до беспамятства влюбленный в свою Зоэ, отец, восхищающийся Летицией… Все грани того человека, каким стал Габриэль, — хорошего человека. Она знает, как тяжело ему дался этот путь, сколько сил, сколько смирения от него потребовалось.

— Снаружи я увидел вывеску «продается», — говорит он. — Так вы все-таки выходите на пенсию?

Надия кивает, вот уже два года она потихоньку готовит его к этому.

— Ты всегда можешь приходить ко мне или звонить, когда хочешь, ты же знаешь.

Он молчит, и она спокойно продолжает:

— Я связалась со своей коллегой в Париже по поводу тебя. Если позволишь, передам ей твое досье.

— Как вы полагаете, я когда-нибудь перестану жить в постоянной борьбе с самим собой?

— Я полагаю, что сохранять внутреннее спокойствие тебе всегда будет сложнее, чем другим, потому и даю контакт своей коллеги, но, как я уже говорила, не думаю, что тебе необходимо продолжать наблюдаться, по крайней мере сейчас.

Он усмехается.

— Правда? Несмотря на посттравматический стресс, хроническую депрессию, мысли о самоубийстве, сильную тревожность и общее расстройство психики, оставленные мне в подарок отцом?

— Но ведь тебе уже почти четыре года не требуются медикаменты, чтобы чувствовать себя нормально.

Габриэль вздыхает, взгляд его мрачнеет.

— Знаю.

— Тогда почему ты мне не веришь, когда я говорю, что во мне ты больше не нуждаешься, во всяком случае, как в психиатре?

— Да нет же, я вам верю…

— Но?

Он вздыхает.

— Можно ли до конца излечиться от собственного детства? Знаете, вот для Зоэ, например, детство, как мне кажется, — это своего рода иммунитет от страданий, запас любви и беззаботности, который придает ей уверенности и сил, которые нужны для спокойной взрослой жизни…

— А для тебя?

Габриэль пожимает плечами.

— Из детства, подобного моему, люди выходят такими же, какими обычно возвращаются с войны, — с поломанной психикой. Вроде бы надо быть довольным, что выжил, и действительно, временами кажется, что все хорошо, и ты почти счастлив. Но потом случаются обострения, и ты жалеешь, что не погиб в бою, как другие.

Надия смотрит на него полным сочувствия взглядом.

— Понимаю. Но знаешь, учитывая все, через что ты прошел, «почти счастлив» — это уже огромная победа.

* * *

Регистрационный номер дела об усыновлении: 270696-RT

Приемные родители:

Зоэ Буажоли и Габриэль Манчини

Имя, фамилия и возраст ребенка:

Виктор Ндьяй, 2 года

Тип документа:

письмо от члена приемной семьи

Привет, Виктор! Это Летиция.

Мама говорит, ты, наверное, меня не помнишь, но мы уже виделись, и ты скоро станешь моим младшим братом. Хочу сказать, что я очень рада, что ты будешь расти в нашей семье, хоть тебя и стошнило на мой кубик-рубик. Я тебя прощаю, ведь ты мой брат, а братьев всегда прощают. Папа говорит, это такой закон джунглей.

Мама говорит, мне надо быть с тобой очень доброй, когда во вторник ты приедешь к нам домой, потому что в новой семье сначала может быть страшно, если ты в ней не родился. Я родилась в ней, поэтому у меня не было времени подумать, было мне страшно или нет. Ты совсем маленький. В два года дети еще малыши, но я захотела написать тебе письмо, чтобы сказать, что все будет хорошо, бояться не надо. Я знаю, ты не умеешь читать, но я тебя научу, это очень просто. Я могу отдать тебе свою одежду, когда вырасту из нее, но кубик-рубик давать не буду. Прости, но я собираюсь когда-нибудь стать чемпионкой мира по кубик-рубику и не хочу, чтобы кого-то на него тошнило. Ты должен будешь меня слушаться, потому что мне шесть с половиной лет, я очень большая. Правда, в моем классе я маленькая, потому что меня сразу отправили в класс постарше. Так получилось, когда учительница увидела, что я сама научилась читать по субтитрам к мультсериалу «Свинка Пеппа».

В твоей комнате папа нарисовал птиц и солнце. Мама повесила желтые шторы, а я приклеила над твоей кроватью инструкции к «Лего Техник», для красоты. Я смогу тебе их читать по вечерам перед сном, я всегда так делаю. Инструкции к «Лего Техник» — это мои любимые книжечки.

Я поделюсь с тобой паролем от айпада и всеми секретами, которые знаю, а взрослые думают, что не знаю. Я уже рассказала моим двоюродным братьям и сестрам, что у нас будешь ты, они очень обрадовались. Их папа в тюрьме, но мне об этом знать не положено. Я пока не поняла за что, но спрошу у Сикстины и расскажу тебе в двух словах.

Мне интересно знать, что ты любишь. Так я буду понимать, во что мы сможем играть вместе.

Я люблю кубик-рубик, картошку фри с кетчупом, мою подружку Асму, обнимашки на диване, люблю смотреть, как мама и папа танцуют и смеются в гостиной, когда думают, что я уже легла спать, а на самом деле я шпионю из-за тумбы, на которой стоит телевизор. Когда мама и папа танцуют, все вокруг делается таким мягким и теплым, как мое одеяло. Вот увидишь. Это настоящее счастье. А еще я люблю блинчики с сахарной пудрой.

Вик, тебе не надо бояться. В нашей семье действительно суперски, ты увидишь. И будет еще более суперски, когда ты приедешь. Но если тебе все-таки будет страшно, я всегда буду рядом. Для этого и нужны братья и сестры. Будем помогать друг другу, ты и я.

А если тебе когда-нибудь станет грустно, мама тебя обнимет, папа нарисует тебе что-нибудь, а я схожу с тобой в сад погулять. Мы будем лежать на траве под деревом. Изредка, когда вокруг очень тихо, прилетает маленькая бирюзовая птичка и садится мне на плечо. Я посмотрела в интернете, она называется колибри. Она поет мне на ушко песенки своим длинным тонким красным клювом. Это так красиво, что у меня внутри разливается счастье. Но это бывает, только если взрослых нет поблизости.

Это моя подружка.

Она и твоей тоже станет.

Крепко целую, скорее бы вторник.

Твоя старшая сестра Летиция.