Зоэ подъехала к своему дому, но продолжает сидеть в машине. Потоки воды стекают по лобовому стеклу, дворники начинают мельтешить со всей силы, будто паникуя. Дождь барабанит по машине так, что, находясь внутри, не слышишь никаких других звуков. В затуманенном сознании Зоэ этот знакомый шум вызывает картинку из прошлого. Она вспоминает себя с Алиной на заднем сиденье их семейного «Пежо». Когда на заправочной станции машину загнали в автоматическую мойку, они вдвоем остались внутри. Огромные красно-желтые щетки, вращаясь, трут кузов, белая пена стекает по окнам, сестры наслаждаются грохотом, отгородившим их на несколько минут от всего мира. Зоэ так и видит, как ее худенькая старшая сестра в майке на тонких бретельках запрокидывает голову, смеется, широко раскрыв рот и сверкая белоснежными зубами.
Раньше Алина хохотала во все горло. Она всех крепко обнимала. Раньше ей никогда не было холодно. Она не отталкивала младшую сестру с ее нежностями, не носила шарфиков из дикого шелка, которые и потрогать нельзя. Алина ненавидела свитеры — высокие воротники кололи ей шею. Почему Зоэ думает об этом сейчас? Что случилось с Алиной?
Прежде Зоэ таким вопросом не задавалась, но вдруг ответ ей показался очевидным. С Алиной что-то произошло. Наверняка. Люди, у которых все хорошо, не залегают на дно в один прекрасный день. Люди, у которых все хорошо, не прекращают звонить вам, видеться с вами, любить вас. Алина несколько лет назад воздвигла стену. Она перестала ездить в Лион. Почему? У нее теперь ни на что нет времени. Она больше не приглашает Зоэ к себе в гости. Звонит ей все реже. Почему? Даже идея с этим домом, перспектива жить рядом со своей младшей сестрой, не воодушевила ее. Почему? Разве в детстве они не мечтали жить по соседству и вместе растить своих детей? Зоэ набирает номер Жан-Батиста. Надо сказать ему, что она ошиблась, что Алине плохо, возможно, у нее эмоциональное выгорание, депрессия, отвращение к чему-то. Но в любом случае совершенно точно одно: Алина никогда бы не предала Зоэ.
Жан-Батист не берет трубку.
Тут что-то не так. Мозаика у Зоэ никак не складывается, хотя все ее части под рукой.
А мне, разумеется, известно уже все. Я знаю о нескончаемом аде Алины и о ее визитах к доктору Гарнье по пятницам в пять часов вечера. Когда все свое детство ты балансировала, словно канатоходец, на тонкой грани между нормальным существованием и вспышками агрессии отца, во время которых твоя жизнь могла в любой момент рухнуть, у тебя вырабатывается некое шестое чувство. Я помню свое состояние — все время начеку. Постоянно включенный режим выживания, внедренный в мою плоть, в мои жилы, записанный в мою ДНК. Стоило хлопнуть дверце папиного «Ауди» цвета «серый металлик», начать поворачиваться в замочной скважине ключу — и мы все обращались в слух, пытаясь уловить в этих звуках малейшую подсказку. Хороший или плохой нынче день? День криков? День пощечин? День битья посуды? Надолго расслабляться было нельзя. Я помню, как моя мать всегда пыталась отсрочить неизбежное. Помню, как страх сочился из каждой ее по́ры, пожирал ее душу, делал впалыми глаза, щеки, день за днем все больше подрывал ее уверенность в себе, — так безобидная на первый взгляд река точит самые твердые камни. Уборка у мамы всегда была проведена безукоризненно, ужин или кофе всегда ждали отца на столе и обязательно горячие, газета и пульт от телевизора лежали на своих местах — не дай бог ему пять секунд поискать их, когда он не в настроении. Его одежда выстирана, выглажена, сложена, в доме порядок.
А мы, Габриэль и Абигаэль, прямо как Николя и Пемпренель[13], к семи вечера были уже чистенькие, в пижамах, и благоразумно держались тише фарфоровых безделушек на комоде, чтобы маме однажды не разлететься, как этим самым безделушкам, на тысячу осколков от удара о стену. Детство на грани выживания. Детство, сводящее с ума, из которого никто, кроме разве что нашей тети Полины, даже не задумался нас вытащить. Мы были детьми-канатоходцами. Постоянно оставались в напряжении, удерживая равновесие и боясь упасть. Труднее всего давалось ожидание, поскольку в глубине души мы знали, что спокойствие в доме не продлится долго. Несколько дней, ну может, несколько недель. Дольше не случалось никогда. Оно нарушалось, стоило одной-единственной пылинке попасть в тщательно смазанный механизм нашего быта. Для этого достаточно было проигрыша французской футбольной команды, бурного совещания на работе, ливня, выбившейся из маминой прически пряди, лая соседской собаки, не понравившейся ему телеведущей… И тут ярость, сидящая, как терпеливый охотник, где-то в засаде, вырывалась наружу. Мы жили бок о бок с ней, будто с какой-нибудь зловредной сводной сестрой, обычно держащейся в тени и появляющейся всегда в самый непредсказуемый момент. Напряжение из-за этой ярости витало в воздухе даже в периоды затишья, отравляя каждое мгновение. Габриэль так долго жил с этим всепроникающим страхом, что тут же узнал его в детях Паскье, слишком послушных, всегда стремящихся угодить отцу, слишком спокойных, внимательно приглядывающихся к каждой мелочи. Он узнал этот взгляд: они всегда начеку, как были начеку мы. Движения у них такие же размеренные и осторожные. В тот день, когда Зоэ сказала ему, что ее сестра сломала ребро, упав с лестницы, у него отпали всякие сомнения. И он твердо решил поговорить с Алиной, помочь ей.
Однако Зоэ ничего подобного переживать не доводилось. Она начинает о чем-то догадываться, но еще сомневается. Слишком уж много она читала Золя. В ее представлении мужчины, которые жестоко обращаются со своими женами, поднимают на них руку, — это алкоголики лет пятидесяти в трениках, тунеядцы или чернорабочие, живущие в социальных квартирах, способные выйти из себя прилюдно и избить беззащитных людей на улице. Но уж точно не руководители высшего звена, не полицейские и не обаятельные педиатры в очках с хорошим чувством юмора, отцы семейства, которые принимают участие в работе школьного родительского комитета, готовят маринады для барбекю, щедро раздают советы беременным свояченицам, даря им колыбельки и автолюльки.
Зоэ все еще сомневается. Возвращается мыслями к моим тетрадкам. Вспоминает слова сестры Мари-Клотильды. Правда ее пугает, как и меня. Ее мозг ставит защитные блоки. Она размышляет: есть только одно, о чем Габриэль ей всегда лгал. Одно-единственное, о чем никогда не мог или не хотел рассказывать, — о своем жестоком детстве. Может быть, именно по этой причине он и скрывал встречи с Алиной? Ей вспоминается взгляд Габриэля в день того барбекю. Вспоминается, как пристально он разглядывал Алину. Распознал ли Габриэль в ней то, что Зоэ никогда не хотела замечать?
Вот уже несколько недель я отслеживаю ее телефон…
Зоэ все еще сомневается, но при мысли об этой фразе, о тоне, каким Жан-Батист это произнес, ей становится дурно. А вдруг он прочел в телефоне Алины и ее сообщения? Те, в которых она жаловалась на послеродовые боли в интимной части тела или на то, что после рождения Летиции они с Габриэлем еще не занимались любовью.
Я прочел ее электронные письма. Я настроил геолокацию по номеру ее телефона.
Она вспоминает, с какими словами несколько лет назад Алина отдала ей красное платье. То самое, в котором Зоэ пришла в парижский бар на первое свидание с Габриэлем. «Возьми его, я его надевала всего лишь раз. Жан-Батист считает его слишком облегающим». По какому праву Жан-Батист роется в ее телефоне? По какому праву отслеживает ее телефон по геолокации? По какому праву решает, как ей одеваться? Да кем он себя возомнил? Полицией нравов?
Ублюдок.
Жестокость, с какой она мысленно отвесила ему это оскорбление, удивляет ее саму. Зоэ никогда толком не понимала, что ненавидит Жан-Батиста. Она ненавидит его идиотские шуточки, унижающие ее сестру, которыми он смешит окружающих; она ненавидит его гадкие намеки на недостаточную образованность своей жены или на то, что работа Алины, в отличие от его, совершенно бесполезна; она ненавидит, когда он принимает вид побитой собаки, если ей вдруг удается убедить Алину выбраться на часок посидеть за чашкой кофе. Она ненавидит в нем все.
Она ненавидит его.
Зоэ закрывает глаза. Частицы мозаики начинают складываться. Она вспоминает о той стене, которой от нее отгородилась Алина. Вспоминает, что свитера Алина носит даже летом, а солнцезащитные очки — даже зимой, она вспоминает о ребре Алины, якобы сломанном при падении с лестницы, вспоминает о толстом слое тонального крема на идеальной коже сестры, вспоминает, как Алина отшатнулась, когда она хотела ее обнять, придя к ним на барбекю. Тогда это сильно обидело ее, но теперь она уверена, что сестра отпрянула из-за боли. В двадцать пять градусов тепла на Алине было платье с длинными рукавами и шарфик. Внезапно Зоэ поняла: под шелком и кашемиром сестра прячет синяки, раны и унижения. За отмененными обедами, за пропущенными звонками, за колючей проволокой, которую Алина натянула между собой и Зоэ, кроются страдания и одиночество, а вовсе не безразличие.
Зоэ по-прежнему сидит в машине перед своим домом, ее руки лежат на руле. Потом она берет телефон и дрожащими пальцами набирает номер Алины один раз, второй, третий. Что она натворила! Как она могла быть настолько глупой, чтобы мужа-тирана своей сестры убедить в мысли об измене жены?!
Наконец трубку берут.
— Алина? Алина, это ты?
— …Это Сикстина.
— Привет, крошка, можешь передать телефон маме? Это очень важно.
— …
— Сикстина? Ты меня слышишь? Ты…
— Тетя Зоэ, тебе надо… я…
— Не плачь, моя дорогая, что такое? Что случилось? Где Алина?
— Я не знаю… я не знаю, что делать…
Голос племянницы в трубке — прерываемый тихими рыданиями шепот. Испуганный шепот маленькой девочки. Маленькой девочки, брошенной родителями, правосудием, обществом. Зоэ унимает дрожь в своем голосе, ее внутренний мир рушится, обращаясь в прах, но ей нельзя показывать свою слабость. Она взрослая. А взрослые для того и существуют, чтобы защищать детей, ведь так?
— Скажи мне, дорогая, что случилось.
— П-папа… папа с ума сошел… Мама расшиблась… я…
Ответить Зоэ не успела. Связь прервалась. Но она догадывается, что сейчас происходит поблизости, по другую сторону леса. Она не раздумывает ни секунды. Алина — ее сестра. Зоэ выскакивает из машины, бежит в дом к письменному столу Габриэля, вынимает из выдвижного ящика ключ от зеленого шкафа, открывает его, достает охотничье ружье. В спешке она опрокидывает коробку с патронами, хватает их, сколько поместилось в горсть, и сует в карман пальто. Дрожи в ее руках нет. Взгляд неподвижен, зубы стиснуты — она не раздумывает, она максимально собрана. Зоэ возвращается к машине, кладет оружие на заднее сиденье между спящим ребенком и сумкой с подгузниками, и мигом трогается с места.