В ту минуту, как Эвтибида искупила свои преступления, умирая на глазах Мирцы, на дороге между Темезой и храмом Геркулеса Оливария, в порт пришло суденышко, с которым Граник послал вести Спартаку.

Последний был сильно озадачен известием о высадке Граника на берегах Бруции и долго размышлял, что ему следует предпринять дальше. Наконец, повернувшись к Арториксу, он сказал:

– Ладно… Раз Граник находится с пятнадцатью тысячами наших у Никотеры… переправим туда морем все войско и там снова, с еще большей энергией, возобновим военные действия.

Он отослал лодку обратно с приказом, чтобы флот вернулся следующей ночью в Темезу. Таким образом, в течение восьми ночей фракиец переправил все войско в Никотеру, и все эти ночи, кроме последней, в которую он сам отчалил с кавалерией, он приказывал четырем легионам делать вылазки со стороны суши, чтобы отвести глаза римлянам и убедить их, что он и не думает уходить из Темезы.

Как только флот, увозивший с собой Спартака, Мамилия и кавалерию, удалился на несколько миль от берега, темезинцы поспешили уведомить Красса о случившемся.

Римский полководец был взбешен. Он разразился проклятиями по адресу темезинцев за то, что они побоялись послать к нему каким-либо способом гонца, чтобы предупредить о бегстве Спартака; теперь гладиаторы, вырвавшись из тисков, с еще большим упорством поведут войну, которую он готов был считать оконченной и даже писал в этом смысле в Рим.

Наложив большой штраф на жителей города в наказание за их трусость, он на следующий день приказал войску сняться с лагеря и повел его к Никотере.

Но Спартак на рассвете того дня, когда прибыл в Никотеру, пустился в путь со всеми своими легионами и остановился только после двадцатичасового марша, расположившись лагерем у Сциллеума.

На следующий день он передвинулся в Региум, призывая на своем пути к оружию рабов, и там, заняв превосходные позиции, заставил гладиаторов в течение трех дней и трех ночей работать над устройством рва и заграждений лагеря, так что прибывший сюда Красс сразу увидел, что этот лагерь неприступен.

Тогда он решил заставить Спартака или принять сражение, или сдаться от голода и задумал колоссальное и чисто римское сооружение, которое, если бы оно не было единогласно засвидетельствовано Плутархом, Аппианом и Флором, могло казаться совершенно невероятным.

Красс увидел, что сама природа местности подсказывала ему способ действия, и принялся строить стену через перешеек, избавляя в одно и то же время от безделья своих солдат и лишая неприятеля удобств в получении продовольствия. Большая и трудная была работа; и все-таки, вопреки ожиданиям, он в короткий промежуток времени выкопал ров от одного до другого моря длиною в триста стадий, шириной и глубиной в пятнадцать футов; на краю рва он воздвиг стену необыкновенной высоты и прочности.

Пока сто тысяч римлян с неописуемым рвением трудились над этим титаническим сооружением, Спартак организовал еще два легиона из одиннадцати тысяч сбежавшихся к нему из Бруции рабов и обучал их военному искусству. В то же время он уже обдумывал, как уйти из ловушки, сделав тщетными все труды и меры предосторожности, принятые Крассом.

– Скажи, Спартак, – спросил его на двенадцатый день после начала работ римлян любимец его Арторикс, – скажи, Спартак, разве ты не видишь, что они заперли нас в западню?

– Ты думаешь?

– Но я же вижу стену, которую они уже кончают строить, и, мне кажется, можно поверить, что мы попались.

– И на Везувии бедняга Клодий Глабр думал, что поймал меня в мышеловку.

– Но через десять дней закончится все продовольствие.

– У кого?

– У нас.

– Где?

– Здесь.

– А!.. Но кто тебе сказал, мой милый Арторикс, что через десять дней мы будем еще здесь?

Арторикс замолчал и опустил голову, пристыженный, что вздумал давать советы этому предусмотрительнейшему мастеру войны; а тот, смотря с нежностью на юношу и тронутый его смущением, дружески похлопал его по плечу и сказал:

– Ты хорошо сделал, Арторикс, предупредив меня о положении с нашим продовольствием, но не бойся, я уже придумал, что мы сделаем, чтобы оставить Красса с разинутым ртом и в дураках перед его страшной стеной.

– Однако надо сознаться, что этот Красс опытный полководец!

– Самый опытный из всех, которые сражались за эти три года против нас, – ответил Спартак и после минутного молчания добавил: – Хотя он нас еще не победил.

– И не победит, пока ты жив.

– Ах, Арторикс, ведь и я только человек.

– Нет, ты – мысль, ты – мощь, ты – знамя. В тебе воплощена и живет программа: восстание угнетенных, счастье обездоленным, свобода рабам. Ты так благороден и доблестен, что от тебя исходит свет, покоряющий самых буйных из наших товарищей; попадая на них, он их одушевляет, воспламеняет, наполняет верой в тебя; они знают тебя, удивляются тебе и признают тебя самым проницательным и самым гениальным полководцем. Пока ты жив, они всегда будут исполнять твою волю и совершать невозможное, как до сих пор; пока ты жив, они будут проходить по тридцать миль в день, выносить всякие лишения, терпеть голод, сражаться, как львы. Погибнешь ты, вместе с тобой погибнет наше знамя, и через двадцать дней война закончится нашим полным уничтожением… Да сохранят тебя боги надолго, чтобы мы достигли окончательной победы!

– Ты надеешься на победу? – спросил Спартак, грустно улыбаясь и печально качая головой.

– А почему бы нам не победить?

– Потому, что из десяти миллионов рабов, которые стонут в цепях в Италии, менее ста тысяч примкнуло к нам, потому, что наша идея не проникла в массы угнетенных и не воспламенила их сердца, потому, что тирания Рима еще недостаточно истощила долготерпение покоренных народов; потому, что Рим еще слишком силен, а мы слишком слабы… Вот почему мы не можем победить и не победим. Если и была надежда на победу, то она была вне Италии: здесь мы должны погибнуть и погибнем.

И он умолк на мгновение, затем с глубоким вздохом прибавил:

– Но наша кровь, пролитая за святое дело, не пропадет даром. Она даст благородный пример нашим внукам!

В этот момент подошел центурион с сообщением, что три тысячи пращников, далматов и иллирийцев, бежавших из римского лагеря, явились к их преторским воротам с просьбой принять их в ряды их братьев.

Спартак немного подумал об этой просьбе трех тысяч дезертиров, затем, потому ли, что он сомневался в их искренности, или потому, что не желал дать своим солдатам печальный пример почитания дезертиров как храбрецов, отправился к воротам лагеря и сказал пришедшим:

– Покидать свои знамена – дело, заслуживающее порицания и недостойное доблестных воинов; покровительствовать дезертирам и принимать в свои ряды беглецов из вражеского лагеря является делом не только недостойным честного полководца, но и опасным вследствие пагубного примера для своих же солдат, которые должны были бы принять в свои ряды людей, изменивших своему делу и знамени.

И он им отказал.

Семь дней спустя после этих происшествий, перед вечером, деканы и центурионы обошли палатки гладиаторов с приказанием Спартака, чтобы все, не дожидаясь трубных сигналов и соблюдая полнейшую тишину, снялись с лагеря.

А тем временем кавалеристы по распоряжению вождя отправились с топорами в соседние леса, чтобы нарубить деревьев и ночью доставить их в лагерь в огромном количестве.

В час первого факела Спартак велел зажечь внутри лагеря яркие костры, затем под прикрытием дождя и снега, беспрерывно падавших уже два дня в этой теснине и ее окрестностях, в глубокой темноте и под завывание ветра без шума выступил к тому месту Крассова рва, у которого еще не была воздвигнута стена; здесь он приказал бросать в ров все стволы и ветви, заготовленные его кавалеристами, а на эти ветки шесть тысяч его легионеров уложили шесть тысяч мешков с землей, заранее заготовленные. Таким образом, заполнив обширный участок рва, он велел своим легионам пройти втихомолку по этому мосту, а потом безостановочно идти дальше, невзирая ни на дождь, ни на снег, вплоть до Каулонии.

Сам он с кавалерией остался, спрятавшись в лесу близ вражеского лагеря, а в полдень наступившего дня во главе с кавалерией обрушился на два легиона Красса, которые направлялись в окрестности за провиантом, и произвел жестокое избиение, уложив меньше чем за полчаса свыше четырех тысяч.

Затем, пока римляне, ошеломленные тем, что неприятель, которого накануне вечером они оставили перед собой запертым между морем и стеной, появился у них в тылу, спешили на помощь избиваемым легионам, фракиец с кавалерией умчался по направлению к Каулонии.

– О!.. Клянусь всеми богами ада! – зарычал Марк Красс, ударяя себя кулаками по голове. – Что это за человек?.. Я запираю его в железном кольце – он убегает, я разбиваю его – он собирает новые войска и нападает на меня еще более сильным, чем раньше, я сообщаю, что война приходит к концу, – он разжигает ее еще сильнее!.. Клянусь душами умерших! Он, вероятно, злое привидение! Или вампир, который с каждым часом все больше жаждет крови! Или ненасытный волк-оборотень, питающийся только резней и убийством!

– Нет, это просто великий полководец, – возразил молодой Катон, который за строгое соблюдение дисциплины, за выносливость и за доблесть был произведен в контуберналии Красса.

Марк Лициний, не помнивший себя от гнева, взглянул на смелого юношу злыми глазами и, казалось, хотел ответить очень резко, но затем, постепенно успокоившись, сказал еще дрожавшим от гнева голосом, но уже обычным тоном:

– Пожалуй, ты прав, смелый юноша.

– Если смелость состоит в привычке говорить всегда правду, то ни Персей, ни Язон, ни Диомед[114] и никакой другой человек на свете не был смелее меня, – гордо сказал Катон.

Замолчал Красс, молчали Скрофа, Квинт, Муммий и остальные начальники, и все, растерянные и грустные, были погружены в тяжелые думы. Наконец Красс проговорил, словно вслух продолжая свою мысль:

– Мы можем преследовать его, но не догнать; он передвигается как борзая собака или олень, а не как человек! А если он теперь, имея восемьдесят тысяч солдат, бросится на Рим? Ах, клянусь богами! Какая неожиданность! И какая опасность! Что делать, чтобы помешать ему?.. Что делать?..

Все молчали и, только когда Красс обратился к ним с вопросом, стали высказывать совершенно такие же опасения.

Когда Красс спросил у них совета, все высказались за то, что Красс должен обо всем написать Сенату, не скрывая, что война стала более упорной и грозной, чем раньше, что для быстрой ликвидации ее необходимо двинуть против гладиатора, кроме армии Красса, также и возвращающиеся в Рим войска Гнея Помпея, победителя в испанской войне, и армию Луция Лициния Лукулла, воевавшего против Митридата и тоже находившегося на обратном пути в Италию. Окруженный тремя армиями в сто тысяч человек каждая, с лучшими полководцами республики во главе, Спартак будет раздавлен в несколько дней; только при этом условии может быть закончена позорная война.

Хотя Крассу было очень неприятно писать такие вещи, однако он отправил в Рим послание, составленное в этом смысле, и, снявшись с лагеря, двинулся со всем своим войском по следам Спартака.

Последний решил идти через горы и из Каулонии быстрейшими дневными переходами прошел через Сцилациум по направлению к горам Никастра и Поликастра.

Но когда через пять дней войска Спартака пришли к Поликастру, Гай Ганник, который не мог или не хотел преодолеть свой упрямый и мятежный характер, поднял бунт в лагере, привлек на свою сторону пять легионов, громко заявляя, что надо сперва разбить Красса, а потом двигаться на Рим. К нему присоединился и Каст. Угрозы и увещевания Спартака были бессильны. Бунтовщики, покинув гладиаторский лагерь, расположились лагерем отдельно, в восьми или десяти милях от Спартака.

Спартак послал туда для переговоров Граника и Арторикса, но мятежники отвечали, что их позиции великолепны и что они будут ожидать Красса, чтобы напасть на него.

Удрученный бессмысленным упорством этих легионов, Спартак, однако, не имел мужества оставить их на верный и полный разгром и ожидал в своем лагере, что благоразумие возьмет верх и мятежники вернутся; из-за этого он терял время и все то расстояние, на которое он опередил Красса.

Последний двигался очень быстро. Он догнал на четвертый день, считая с того дня, как гладиаторы остановились, легионы Гая Ганника возле возвышенности у Поликастра и тотчас же стремительно атаковал их. Тридцать тысяч Гая Ганника и Каста бились с величайшим мужеством, но без быстрой помощи со стороны Спартака были бы, несомненно, искрошены в куски.

С появлением фракийца сражение стало бурным и ожесточенным, и только ночь развела сражавшихся; ни та ни другая сторона не уступили ни пяди пространства. Гладиаторы потеряли в этом сражении двенадцать тысяч убитыми, римляне – десять тысяч.

Но в ту же ночь Спартак, который численностью был слабее неприятеля, ушел из лагеря и, убедив прочих следовать за ним, направился в Бизиньян, преследуемый Крассом, который, однако, не осмеливался открыто напасть на него.

Спартак укрепился на высокой обрывистой горе. Здесь он старался убедить Гая Ганника и Каста не разъединяться и пока избегать сражения с Крассом; он надеялся разбить его, выждав удобный момент, сперва утомив его маршами и маневрами.

Казалось, что речь Спартака несколько успокоила Каста и Ганника, которые не только не питали к нему враждебных чувств, но, напротив, уважали его и восхищались им; они не могли лишь выносить узду дисциплины и безрассудно, неудержимо жаждали сразиться с врагом.

Три дня Спартак укрывался на горе, где раскинул лагерь близ Бизиньяна, затем в одну ураганную ночь, под ливнем, под раскаты грома и багровое сверкание молнии, скользя по обрывистым тропинкам, еще раз в полнейшей тишине скрылся от Красса и форсированным маршем направился к Кларомонту.

Спустя восемь дней Красс догнал гладиаторов и занял позиции с таким расчетом, чтобы снова запереть Спартака на горе, где последний устроил лагерь. Здесь Ганник и Каст вновь отделились от фракийца и расположились со своими двумя легионами всего в шести милях от места, где находился Спартак.

Два дня провел Красс, знакомясь с местностью и позициями неприятеля, а затем ночью послал один легион занять холм, весь заросший деревьями и кустарником, с приказом своим солдатам оставаться под прикрытием и только тогда напасть с тылу на Ганника и Каста, когда Скрофа с тремя легионами атакует их с фронта. Красс надеялся уничтожить эти двенадцать тысяч гладиаторов в течение одного часа, прежде чем Спартак придет к ним на помощь, а затем завязать сражение с самим Спартаком. Войско гладиаторов после потерь, понесенных ими в сражении при Поликастре, насчитывало только семьдесят тысяч, а после уничтожения этих двенадцати тысяч убавится до пятидесяти восьми тысяч. Поэтому Красс был убежден, что окружит его своими девяноста тысячами.

Ливий Мамерк, командовавший посланным в засаду легионом, привел своих солдат на указанный холм с такой осторожностью, что Ганник и Каст ничего не заметили; так как Мамерк предвидел, что блеск оружия на солнце может открыть неприятелю присутствие его солдат, он приказал им покрыть шлемы и латы ветками.

Всю ночь с тревогой ждал Мамерк следующего дня, назначенного для нападения на неприятеля с тыла, но несчастный случай нарушил планы римлян. У подошвы этого холма находился маленький храм Юпитеру, всеблагому и величайшему. Храм был покинут, но о нем узнала Мирца и решила принести в нем жертвы отцу богов.

Мирца, обожавшая своего брата, ежеминутно обуреваемая страхом за него и к тому же очень религиозная, не пропускала случая приносить жертвы богам, призывая на Спартака их благосклонность.

В этот день Мирца в сопровождении своей верной Цетул направилась в храм Юпитера, ведя за собою белого козленка, чтобы принести его в жертву всевышнему богу.

Подойдя близко к храму, Мирца увидела по другую сторону холма сидевших на корточках и лежавших на траве римских солдат, которые были, таким образом, открыты двумя женщинами из неприятельского стана, приносившими жертвы. Мирца, поздравляя себя с пришедшей ей счастливой мыслью посетить храм и видя в своем открытии явное покровительство богов, без крика и шума повернула обратно и, быстро пройдя ложбину, зашла в лагерь Ганника и Каста, предупредив их о засаде, затем вместе с эфиопкой побежала уведомить Спартака.

Еще за час до полудня Гай Ганник вывел оба свои легиона из палаток и напал на римлян. Мамерк мужественно встретил неожиданное нападение и тотчас же послал контуберналия за помощью к Крассу.

Полководец римлян немедленно двинул два легиона. Столько же отправил Спартак на помощь своим; и так как битва, продолжаясь много часов, превратилась из небольшой схватки в большое сражение, туда явились почти одновременно со всеми своими силами Спартак и Марк Красс. Началось сражение, несравненно более ожесточенное, чем все другие.

Весь день обе стороны бились чрезвычайно мужественно и ожесточенно; лишь ночной мрак, спустившийся на ряды бойцов, положил конец сражению.

Свыше одиннадцати тысяч было убито у римлян, а у гладиаторов – двенадцать тысяч триста, в том числе храбро сражавшиеся Ганник, Каст и Индутиомар, все трое – начальники легионов.

А через четыре часа после сражения Спартак, собрав своих, продолжал путь к Петелинским горам, неуклонно выбирая крутые тропинки, среди лесов и обрывов.

Красс, оставшись хозяином поля битвы, велел сжечь трупы своих и, к величайшему удивлению, как своему, так и всего своего войска, увидел, что из двенадцати тысяч трехсот гладиаторов, павших в этом сражении, только двое были ранены в спину, все же остальные погибли, сражаясь лицом к врагу, и ранены в грудь.

После этого сражения, когда войско Спартака бежало через горы, Красс раскаялся в том, что написал Сенату, прося помощи Помпея и Лукулла; истощение сил гладиатора было его заслугой, а слава окончания войны будет приписана другим полководцам. Поэтому он решил покончить с мятежниками раньше, чем вернется в Италию Лукулл, и прежде, чем Помпей, уже прибывший в Рим со своим войском, выступит в Луканию.

Ввиду этого, оставив под начальством Скрофы шестьдесят тысяч человек, он приказал ему преследовать Спартака, не давая ему ни отдыха, ни покоя, а сам с остатками своего войска, приблизительно с двадцатью тысячами, и со всем обозом, двигаясь ночью и днем, направился в Фурии, а оттуда в Потенцию, рассылая во все стороны своих адъютантов и трибунов набирать солдат и составлять отряды, обещая богатое вознаграждение тем, кто явится к нему.

Между тем Спартак кружным путем из Кларомонта добрался до Кастрановы, оттуда в Лагонегро, из Лагонегро обратно в Кларомонт. Он надеялся либо утомить войско Красса, ибо думал, что преследует именно его, в то время как это был только Скрофа, либо заманить его в такое место, где Красс не сможет извлечь большой пользы из превосходства в силах, и только при этих условиях вступить с ним в бой.

Скрофа всячески затруднял отступление Спартака, часто завязывал схватки с его арьергардом, добивался частичных успехов и захватывал в плен небольшие группы гладиаторов, которых потом вешал на деревьях вдоль дороги.

Из Кларомонта, огибая холмы, Спартак направился к Гераклее.

Но, достигнув берега Казуентуса, он увидел, что река вздулась от недавних дождей и превратилась в бурный поток. Переправа была невозможна. В это время нагнавшая его римская кавалерия стремительно напала на хвост колонны гладиаторов.

Спартак пришел в ярость. Он повернул фронт, выстроил свои легионы, сказал им, что в этом сражении нужно или победить, или всем погибнуть, так как в тылу у них река, недоступная для переправы, и с необыкновенной стремительностью обрушился на неприятеля.

Ожесточенность и дикое воодушевление гладиаторов были таковы, что за два часа римляне были разгромлены и обращены в бегство, и гладиаторы, свирепо преследуя их, произвели среди них неистовую резню.

Тщетно Квинт старался удержать бегущих, тщетно он пытался соединиться со Скрофой, так как и тот, раненный в бедро и в лицо, был с большим трудом спасен отрядом своей кавалерии.

Поражение римлян было очень тяжелое: свыше десяти тысяч их погибло в этом сражении при Казуентусе, в то время как гладиаторов пало всего около восьмисот. Паника среди римских солдат была столь велика, что, пробежав второпях мимо Акри, где многие из них остались, измученные и задыхавшиеся, они остановились, только когда очутились внутри стен города Фурии…

Зато у гладиаторов эта победа вызвала бешеный прилив энергии. У них закружилась голова от смелости, и они послали своих центурионов и деканов к Спартаку с просьбою вести их опять против врагов и обещая ему, что они их всех уничтожат.

Однако фракиец не нашел возможным напасть на Красса: римский полководец даже после этого поражения был значительно сильнее, чем он, и Спартак уже получил сведения, что войско его усилилось: Красс собрал три новых легиона.

А Красс, узнав о поражении, понесенном Скрофой, поспешил из Потенции в Фурии со своими тридцатью восемью тысячами – ибо до этой цифры, вместе с новыми, спешно собранными легионами, доходило теперь его войско, – и здесь, осыпая упреками солдат Скрофы, он пригрозил им новой децимацией, если они еще раз обратятся в бегство.

Пробыв в Фуриях несколько дней для восстановления легионов, разгромленных при Казуентусе, он пустился по следам Спартака, который, по уверению его разведчиков, расположился лагерем у берега реки Браданус недалеко от Сильвия.

Десять дней прошло после сражения при Казуентусе, когда перед вечером Спартак, задумчиво и грустно проходя по квинтанской улице своего лагеря, расположенного на возвышенности у Брадануса, узнал, что три гладиатора прискакали верхом, переодетые, из Рима с очень важным письмом к нему.

Он поспешил в свою палатку, где его ждали три гладиатора, которые передали ему письмо от Валерии Мессалы.

Спартак побледнел, дрожащей рукой взял письмо и, приложив правую руку к груди, как бы для того, чтобы сдержать сильное биение сердца, отпустил гладиаторов, приказав, чтобы о них позаботились.

Затем, развернув папирус, он прочел следующее:

Непобедимому и доблестному Спартаку

Валерия Мессала

славы и здоровья.

Так как враждебная судьба и враждебные божества не пожелали защищать твое благородное предприятие, которому ты, возлюбленный мой Спартак, отдал все сокровища твоей благороднейшей души, так как победа, которая благодаря твоей нечеловеческой доблести и проницательности три года развевала твои знамена свободы, не может преодолеть враждебный рок и римское всемогущество, так как против тебя вызван из Азии Лукулл и в момент, когда я пишу, Помпей Великий, вернувшись после побед из Испании, выступает со всем своим войском из Рима, направляясь в Самниум, уступи, Спартак, уступи и сохрани свою жизнь для моей пламенной, несказанной, неугасаемой любви, сохрани себя для ласк нашей милой малютки Постумии, которая останется сироткой, без отца, если ты будешь упорно продолжать войну, ставшую теперь, безусловно, безнадежной.

Женщина, которую любит Спартак, не может, не должна и не будет советовать ему совершить малодушный поступок. Сложив оружие после того, как ты привел в трепет Рим, после того как ты покрыл свое имя славой и лаврами стольких блестящих побед, уступив, ты сдаешься не из страха перед твоими врагами – ты уступишь року, невидимой, таинственной непреодолимой власти, которой не могла, не может и никогда не будет в состоянии сопротивляться никакая человеческая сила, о которую всегда разбивались усилия самых могучих людей, каких только знала история, – Кира и Пирра, Ксеркса и Ганнибала.

Прежде чем на арену войны прибудет Помпей, сдайся Крассу. Чтобы не уступить славы победы над тобой своему сопернику, он, наверно, согласится на почетные для тебя условия.

Уйди от этого дела, ставшего теперь неосуществимым, укройся в моей тускуланской вилле, где тебя ожидает любовь самая чистая, самая нежная, самая пылкая, самая преданная; там, среди самых пламенных поцелуев, среди самых сердечных ласк, какими только может одарить женщина мужчину на земле, ты радостно проведешь свою жизнь в беспрерывных восторгах счастья, неведомый людям, не ведая их дел, любимый муж и отец.

Затем, развернув папирус, Спартак прочел следующее…

О Спартак, мой Спартак, несчастная женщина умоляет тебя, несчастная мать тебя заклинает, твоя дочь, слышишь, Спартак, твоя бедная дочь и я вместе с нею у твоих ног, обнимая твои колена, покрывая поцелуями и слезами твои руки, умоляем тебя в стенаниях, полных муки и страданий: сохрани для нас свою драгоценную жизнь, которая дороже нам всех сокровищ мира.

Рука моя дрожит, покрывая письмо этими строчками, рыдания душат меня, и горячие слезы, текущие из моих глаз на папирус, во многих местах вытравят написанное мной.

О Спартак, Спартак, пожалей свою дочь, пожалей меня, слабую и несчастную женщину, которая умрет от отчаяния, от печали, если ты умрешь…

О Спартак, пожалей меня, которая тебя так сильно любит, меня, которая тебя боготворит и почитает больше, чем могут быть почитаемы и боготворимы всевышние боги! О Спартак, пожалей меня!..

Что стало на сердце бедного гладиатора при чтении этого письма, нельзя передать словами. Он плакал, и слезы, ручьями струившиеся по его лицу, падали на папирус и сливались со слезами, которые пролила Валерия и следы которых виднелись на письме. Кончив читать, он поднес письмо к губам и бешено, неистово, с яростью стал покрывать его бессчетными поцелуями, мучительно рыдая. Затем руки его опустились, и, сжав их, все еще держа папирус, он стоял, опустив в землю глаза, полные слез, погруженный в нежные и грустные думы.

Кто знает, где в этот момент были его мысли?.. Кто знает, какие нежные призраки стояли перед его глазами?.. Кто знает, каким милым видением в этот момент он упивался?..

Долгое время он находился в этом грустном созерцании, отдавшись потоку сладких и печальных дум. Внезапно придя в себя, он вытер глаза, снова поцеловал папирус и, сложив его, спрятал у себя на груди, затем, надев панцирь и шлем, опоясавшись мечом и взяв щит, позвал контурберналия и приказал приготовить себе коня и отряд кавалерии.

Четверть часа спустя, переговорив предварительно с Граником, он выехал галопом из лагеря во главе трехсот кавалеристов.

Через несколько минут после отъезда Спартака вернулась в его палатку Мирца в сопровождении Арторикса.

Юноша умолял и заклинал девушку открыть ему причину, препятствовавшую ей стать его женой, а Мирца, как обычно в слезах и вздыхая, отбивалась от него.

– Но я не могу, я не могу больше жить так! Поверь мне, Мирца, – сказал галл, – поверь мне, я клянусь тебе в этом жизнью Спартака, которая для меня в тысячу раз дороже и священнее, чем моя собственная, что в этой любви, в этой страсти нет больше ничего человеческого: она стала огромной, стала властительницей всех моих способностей, всех моих чувств, госпожой моей души. Если я узнаю, кто оспаривает тебя у меня, кто запрещает тебе быть со мной, может быть – кто знает?.. – может быть, придется мне убедиться в этой непреодолимой необходимости, может быть, я соглашусь и тоже признаю эту невозможность… может случиться, что я покорюсь неумолимости моей судьбы. Но чтобы я, не зная, какая причина мешает мне быть самым счастливым из людей, зная, что я любим тобою, мог добровольно отказаться от блаженства всей моей жизни, покориться и молчать – этого не будет, не надейся на это никогда.

Тон Арторикса был искренний, сердечный; его голос дрожал, лицо было бледно от волнения; видно было, что человек говорит то, что чувствует.

Бедная Мирца, потрясенная его словами, была охвачена чувством невыразимой печали.

– Арторикс, – сказала она голосом, сдавленным рыданиями, – Арторикс, я умоляю тебя именем твоих богов, я тебя заклинаю твоей любовью к Спартаку, не настаивай больше, не требуй от меня ничего! Если бы ты понимал муки, которые ты мне причиняешь, если бы ты мог видеть страдание, которое ты во мне вызываешь, поверь, Арторикс, ты бы не спрашивал больше.

– Ну так выслушай меня, Мирца, – сказал галл в порыве страсти, совершенно выходя из себя, – выслушай меня. В моем состоянии, в этой безнадежности я не могу, клянусь тебе, я не могу больше жить! Видеть ежедневно твое божественное лицо, видеть, как свет, излучаемый твоими небесными глазами, изливается на меня, ежеминутно созерцать твою милую опьяняющую улыбку, знать, что я могу обладать этим бесценным сокровищем доброты и красоты, и быть вынужденным отказаться от этого, не зная почему, – это свыше моих сил. И если ты мне не откроешь этой тайны, я готов лучше умереть, так как я не могу, не могу, не в силах терпеть такой страшной пытки! И пусть поразит в этот момент Спартака своими молниями всемогущая Тарана, если я не убью себя здесь, на твоих глазах, если ты будешь упорствовать в своем необъяснимом молчании.

Говоря так, Арторикс с лицом, искаженным от бурной страсти, перевернувшей всю его душу, выхватил из-за пояса кинжал и поднял клинок, готовясь поразить себя в сердце.

– Ах нет!.. Ради всевышних богов! – воскликнула Мирца, с мольбой протягивая руки к Арториксу. – Нет!.. Не убивай себя!..

И судорожно прерывающимся голосом она тут же добавила:

– Пусть лучше я опозорю себя… перед тобой… пусть лучше я… потеряю твое уважение, чем увижу тебя мертвым… Обожди… выслушай меня… Арторикс… я не могу быть твоей, потому что я недостойна тебя… я умру от стыда… но ты узнаешь все, о мой любимый, о мой дорогой, о мой обожаемый Арторикс!

И она разразилась слезами и, закрывая лицо руками, продолжала, прерывая слова рыданиями:

– Рабыня… под кнутом хозяина… сводника… под пыткой раскаленными розгами я была продажной женщиной.

Она остановилась на мгновение, потом едва слышным голосом прибавила:

– Я была… куртизанкой!

И снова разразилась горьким плачем, наклонив голову и закрыв руками лицо.

Лицо Арторикса, по мере того как девушка говорила, становилось мрачным, глаза сверкали неудержимым гневом, и, поднимая к небу руку, вооруженную кинжалом, он крикнул громовым голосом:

– О, да будут прокляты эти бесчестные торговцы человеческим телом! Да будет проклято рабство! Да будет проклята людская жестокость!

Потом, вложив кинжал в ножны и бросившись к ногам Мирцы, схватив ее руки и покрывая их поцелуями, с искренним выражением любви воскликнул:

– О, не плачь… моя любимая… не плачь! Что же? Разве ты менее чиста из-за этого? Менее прекрасна в моих глазах, невинная жертва варварства римлян? Они могли совершить насилие над твоим телом, но не могли осквернить чистоты твоей души!

– О, дай, дай мне спрятаться от себя самой! – сказала девушка, отнимая руки и снова закрывая ими лицо. – Дай мне уйти от твоего взора, который я не могу более выносить… – И, быстро отойдя вглубь палатки, она бессильно упала на руки Цетул.

Арторикс стоял некоторое время, устремив взгляд обожания туда, куда скрылась девушка, потом вышел из палатки, испустив вздох удовлетворения: препятствие, которое Мирце казалось непреодолимым, совсем не было таким в его глазах.

На другой день рано утром Марку Крассу, который расположился лагерем в Оппидиуме, на расстоянии однодневного перехода от лагеря гладиаторов, была подана дощечка, доставленная вражеским всадником, прибывшим в качестве посла от Спартака. Дощечка была написана по-гречески, и Красс прочел на ней следующие слова:

Марку Лицинию Крассу – императору.

От Спартака

привет.

Мне необходимо переговорить с тобой: в десяти милях от твоего лагеря и в десяти от моего, на большой дороге из Оппидиума в Сильвий есть маленькая вилла, собственность Тита Оссилия, патриция из Венузии. Я нахожусь там с тремястами моих всадников. Желаешь ли ты прийти туда же с таким же количеством твоих людей? Я пришел с честным намерением и во всем доверяюсь твоей чести.

Красс тотчас же принял предложение гладиатора и, приказав позвать всадника, который доставил послание, сказал ему, чтобы он вернулся к Спартаку и передал ему, что через четыре часа он, Красс, будет с тремястами всадниками на свидании в назначенном месте и как Спартак вверяет себя чести Марка, так и Марк полагается на честь Спартака.

Через три с половиной часа, ровно за два часа до полудня этого же дня, Красс прибыл на виллу Тита Оссилия во главе отряда кавалерии.

У ворот виллы его встретили начальник кавалерии гладиаторов Мамилий, который сопровождал Спартака, центурион и десять декурионов отряда.

Его провели со всеми знаками почтения в переднюю маленького дворца, отсюда в атриум и затем по коридору, который вел в маленькую картинную галерею. У ее входа на шум шагов пришедших показался Спартак, который, сделав своим знак удалиться, сказал Крассу, поднеся к губам правую руку в знак привета:

– Привет тебе, славный Марк Красс!

И отступил вглубь галереи, чтобы дать войти вождю римлян, который, вежливо отвечая на приветствие, сказал, входя в залу:

– Привет и тебе, доблестный Спартак!

Оба начальника остановились один против другого в молчании, созерцая друг друга.

Гладиатор был выше патриция; при сравнении со стройными и в то же время мужественными формами его атлетической фигуры сразу бросались в глаза рост немного более среднего и очень заметная уже тучность Красса.

В то время как Спартак наблюдал его со вниманием и рассматривал резкие и строгие линии костистого, смуглого, чисто римского лица и короткую шею, широкие плечи и кривые ноги, возле колен слегка выгнутые наружу, Красс любовался величавостью, гибкостью и безукоризненной красотой геркулесовских форм Спартака, благородством его высокого лба, блеском глаз и честностью, которая сквозила во всех чертах его прекрасного лица.

И самое странное было то, что Красс – и он сильно досадовал на самого себя за это – не мог отделаться от чувства глубокого восхищения, которым он был охвачен, против своей воли, при виде этого человека.

Первым прервал молчание Спартак, спросив тихим голосом Красса:

– Скажи, Красс, не кажется ли тебе, что эта война затянулась слишком долго?

Римлянин минуту поколебался, потом сказал:

– Затянулась, и очень.

– Тебе не кажется, что мы могли бы положить ей конец? – спросил снова гладиатор.

Желтовато-серые глаза Красса, наполовину прикрытые веками, оживились, метнув луч света, и он сейчас же ответил:

– Но каким образом?

– Заключив мир.

– Мир?.. – с изумлением воскликнул Красс.

– А почему нет?

– Но… потому что… Каким образом можно было бы заключить этот мир?

– Клянусь Геркулесом!.. Как заключается всегда мир между двумя воюющими сторонами.

– Ах! – воскликнул Красс с иронической улыбкой. – Как заключают мир с Ганнибалом, с Антиохом, с Митридатом…

– А почему нет? – повторил с тонкой иронией в голосе Спартак.

– Потому что… потому что… – отвечал с презрением и в то же время со смущением предводитель римлян, – потому что… разве вы воюющая сторона?

– Мы – союз многих народов, воюющих против римской тирании.

– Клянусь Марсом Мстителем! – иронически воскликнул Красс, заложив левую руку за золотую перевязь. – А я-то думал, что вы наглая толпа презреннейших рабов, взбунтовавшихся против своего законного господина.

– Да, но с одной только поправкой, – ответил спокойно Спартак, – мы не презренные, нет! Мы – рабы вашего несправедливого и незаконного самоуправства, если хочешь, но не презренные. Относительно законности вашего права над нами лучше мы не будем говорить.

– Словом, – сказал Красс, – ты хотел бы заключить мир с Римом, как если бы ты был Ганнибал или Митридат? Какие провинции ты хочешь? Сколько требуешь за военные издержки?

Искра негодования блеснула в глазах Спартака, он открыл рот, и кто знает, что ответил бы он Крассу, если бы не спохватился вовремя. Приложив левую руку к губам, как бы заткнув себе рот, он провел правой рукой несколько раз по лбу и ответил:

– Я пришел не спорить с тобой, не оскорблять тебя и не выслушивать твои оскорбления.

– А не кажется тебе оскорбительным для величия римского народа предложение заключить мир с восставшими рабами и гладиаторами? Только человек, рожденный не на берегах Тибра, не поймет всего оскорбления, которое заключается в подобном предложении… Ты, к твоему несчастью, рожден не римлянином, хотя ты этого заслуживал бы, Спартак, – клянусь тебе! – и не можешь оценить в достаточной степени всю тяжесть обиды, которую ты мне нанес.

– А тебе чрезмерная гордость, присущая от рождения латинской расе, не позволяет понять оскорбление, которое ты наносишь если не мне и моим товарищам по оружию, то природе и высшим богам, когда ты рассматриваешь все народы на земле как презренные расы, подобные скорее животным, чем людям.

Снова воцарилось молчание.

После нескольких минут размышления Красс поднял голову и сказал, глядя на Спартака:

– Ты уже обессилен, стал не способен к дальнейшему сопротивлению и просишь мира. Хорошо, каковы твои условия?

– У меня шестьдесят тысяч людей, и ты знаешь, и Рим знает, как они сильны и мужественны… В Италии миллионы и миллионы рабов стонут в ваших цепях и пополняют постоянно, будут пополнять и впредь солдатами мои легионы. Война продолжается уже три года и будет продолжаться еще десять и сможет стать пламенем, которое спалит Рим. Я устал, но я не обессилен.

– Ты забываешь, что Помпей идет к Самниуму с легионами, которые победили Сертория, и что Лукулл высадится на днях в Брундизиуме во главе легионов, сражавшихся против Митридата.

– Ах, и Лукулл также! – воскликнул Спартак, побледнев при этих словах. – Боги! Какую честь оказывает Рим гладиаторам! И вы, вынужденные послать против них все силы государства, гнушаетесь говорить с ними о мире?

И, помолчав минуту, прибавил:

– Если я забыл Лукулла, то ты забыл, что, когда Красс, Помпей и Лукулл с тремястами тысячами людей победят меня, слава – если есть слава в победе над гладиатором – от этого прекрасного предприятия будет разделена между Лукуллом, Помпеем и Крассом.

Римлянин закусил губы, потому что фракиец попал в больное место, и, пересилив самого себя, ответил:

– Итак, условия, которые ты предлагаешь! Послушаем условия.

– Войско наше будет распущено; римский Сенат обещает торжественно сохранить жизнь всем моим товарищам по оружию. Все те, которые были раньше гладиаторами, и те, которые не были ими, поступят гладиаторами в школы и цирки Италии. Я, и те немногие среди моих товарищей, которые прежде были рудиариями, и все начальники, кончая центурионами, будут считаться рудиариями.

– Лучше разделить честь победы с Лукуллом и Помпеем, чем принять эти условия.

– Но каковы твои условия, если ты соглашаешься на какой-либо мир?

– Ты и сто человек твоих, по твоему выбору, уйдете свободными, остальные сдадут оружие и сдадутся безусловно; Сенат решит их судьбу.

– А те… – начал Спартак, но Красс перебил его, продолжая:

– Или же если ты устал, то уйди от них, ты получишь свободу, гражданство, чин квестора в наших войсках. Без твоего мудрого руководства они придут в расстройство и в восемь дней будут совершенно разгромлены.

Пламенем вспыхнуло лицо Спартака. Нахмурив брови, с угрожающим видом он сделал шаг по направлению к Крассу, но, сдержавшись, ответил дрожащим от гнева голосом:

– Бегство?.. Измена?.. Этим условиям я предпочитаю умереть со всеми моими товарищами на поле битвы. – И, двинувшись к выходу, сказал: – Прощай, Марк Красс. – Но, дойдя до порога, остановился и, обернувшись к римскому вождю, спросил: – Я увижу тебя в первой схватке?

– Увидишь.

– Будешь биться со мной?

– Буду.

– Прощай, Красс.

– Прощай.

Спартак вышел во двор виллы, вскочил на коня, приказав провожатым следовать за ним, и галопом помчался к лагерю.

Едва достигнув его, он велел собрать палатки и, перейдя вброд Браданус, двинулся к Петелии; прибыв туда к ночи, он расположился лагерем.

Но на заре его разведчики привели ему римского декуриона, взятого ими в плен, который во главе отряда кавалерии скакал к Крассу. Он выехал из Брундизиума вестником от Лукулла, войска которого высадились в этом порту, к претору Сицилии, чтобы известить его о предстоящем выступлении его из Брундизиума против гладиаторов.

Для Спартака исчезла всякая надежда на спасение. Единственным выходом был отчаянный бой, если возможно – победа над Крассом; от этого зависела теперь его судьба.

Поэтому он вышел из Петелии обратно к Браданусу, куда прибыл вечером, и расположился лагерем на расстоянии одной мили от левого берега, в восьми милях от лагеря, где он находился днем раньше на правом берегу. В этом лагере расположилось теперь войско Красса, прибывшее туда несколькими часами раньше Спартака.

В течение ночи Красс переправил свое войско на левый берег реки и приказал стать лагерем всего в двух милях от лагеря гладиаторов.

Занималась заря, и четыре римские когорты были заняты углублением рва для своего лагеря, когда три когорты гладиаторов, шедшие в лес за дровами, увидев римлян, занятых работой, бросив хворост и дрова, которые они тащили на себе, смело напали на них.

На неожиданную атаку и на крики своих собратьев по оружию выскочили из-за вала все римские воины, принадлежавшие к легиону, расположенному поблизости, и кинулись на врагов.

Гладиаторы, находившиеся в лагере и услышавшие звон оружия, поднялись на частокол и, увидев бой, завязанный их товарищами, толпами вышли наружу. В одно мгновение завязалась схватка.

Спартак в этот момент свертывал папирус, на котором он написал письмо Валерии, заклеив его воском и припечатав медальоном; он вручил его одному из трех гладиаторов, присланных ею, которые стояли все трое в палатке фракийца в ожидании его приказаний. Он сказал ему:

– Тебе вверяю, вам вверяю это письмо для вашей госпожи, которую вы так любите…

– Мы любим также и тебя, – сказал, прерывая его, гладиатор, получивший письмо.

– Благодарю вас за это, добрые братья, – ответил Спартак и прибавил: – Уединенными дорожками, непроходимыми тропинками, со всею осторожностью идите днем и ночью и доставьте его ей, и если, к несчастью, с одним из вас что-нибудь случится, пусть возьмет письмо другой. Сделайте все, чтобы письмо к ней попало. А теперь идите, и пусть боги вам сопутствуют!

– Тебе вверяю, вам вверяю это письмо для вашей госпожи, которую вы так любите…

Три гладиатора вышли из палатки Спартака, и он, провожая их до выхода, прибавил:

– Выходите через декуманские ворота…

В этот момент он услышал шум начавшейся битвы и побежал взглянуть, что случилось.

То же сделал Красс, решив вступить в решительный бой с врагом. Оба полководца выстроили свои войска к сражению. Спартак, обходя по фронту свои легионы, говорил солдатам:

– Братья, от этого сражения зависит исход всей войны! С тылу идет на нас Лукулл, высадившийся в Брундизиуме, с правого фланга нам угрожает Помпей, который находится уже на пути в Самниум, перед нами Красс. Сегодня нужно или победить, или умереть. Необходимо или уничтожить войско Красса, чтобы броситься потом на Помпея, или погибнуть всем, как подобает людям храбрым и одержавшим столько побед над римлянами. Наше дело свято и справедливо и не умрет с нами. Путь к победе ведет по крови: только благодаря самоотвержению и жертвам торжествуют великие идеи. Мужественная и почетная смерть лучше постыдной и гнусной жизни. Погибнув, мы оставим нашим потомкам окрашенное нашей кровью наследство мести и победы, знамя свободы и равенства. Братья, не отступать ни на шаг! Победа – или смерть!

Так он сказал, и, когда подвели ему его прекрасного нумидийского коня, черного, как эбеновое дерево, служившего ему больше года, очень им любимого, он обнажил меч и вонзил его в грудь животного, воскликнув:

– Сегодня мне не нужно коня: если я буду победителем, я возьму любого коня у врагов, если буду разбит – мне не нужен будет конь сегодня и никогда вообще.

Слова и поступок Спартака показали гладиаторам, что этот бой будет последним; громко приветствуя его, они требовали, чтобы он скомандовал атаку.

И Спартак дал знак. Громко протрубили трубы и букцины. Гладиаторы кинулись на врага.

Как поток, вздувшийся от дождя и снега, бешено низвергается с гор и наводняет окрестности, все опрокидывая и разрушая в своем водовороте, обрушились гладиаторы на римлян.

Когда подвели ему его прекрасного нумидийского коня, черного, как эбеновое дерево, служившего ему больше года, очень им любимого, он обнажил меч и вонзил его в грудь животного…

Под этим страшным ударом легионы Красса заколебались и начали отступать.

Едва Спартак, который бился в первой линии в центре сражения, совершая мечом чудеса силы и мужества, увидел колебание и отступление неприятельских легионов, он приказал трубить условленный сигнал Мамилию – броситься на правый или левый фланг врага.

Услышав сигнал, Мамилий, который со своими восемью тысячами коней находился сзади пехоты, пустил их в галоп к левому крылу гладиаторов, объехал его больше чем на две стадии вперед, затем развернул свои части и, поворотив их направо, во весь опор помчался на фланг римлян.

Но Красс, который внимательно следил за линией сражения и ободрял колеблющиеся легионы, приказал Квинту идти навстречу вражеской коннице; с изумительной быстротой развернулись десять из пятнадцати тысяч римских кавалеристов, и Мамилий, предполагавший обрушиться на правый фланг Красса и застать его врасплох, вместо этого встретил превосходные силы неприятельской конницы, с которой должен был завязать жесточайший бой.

В то же время Муммий с четырьмя легионами стремительно бросился в обход правого фланга гладиаторов. Граник тотчас же вывел два последних легиона из резерва и в свою очередь напал на Муммия.

Но численное превосходство в этой отчаянной борьбе девяноста тысяч против пятидесяти семи было слишком заметно. Римские легионы, которые сражались с гладиаторами в центре, все более теснимые отчаянным натиском последних, продолжали отступать и уже пустились было бежать, но Красс с тремя последними легионами своего резерва подошел туда и приказал расстроенным войскам очистить место. Они в четверть часа, отступив направо и налево, дали место новым когортам, которые под предводительством самого Красса и трибуна Мамерка яростно бросились на Спартака и на гладиаторов, при преследовании врага несколько расстроивших свои ряды.

И бой, еще более страшный и упорный, вновь загорелся в центре; в это время остальные пять тысяч римских всадников, растянувшись направо от десяти тысяч, сражавшихся против восьми тысяч конницы Мамилия, обошли их с левого фланга и напали с тыла.

Конница была опрокинута и смята. Несмотря на искусство и энергию Граника и нечеловеческие усилия доблестных гладиаторов, на крайнем правом фланге Муммию удалось обойти их.

Теперь уже не надежда на спасение и победу воодушевляла гладиаторов, но жажда дорого продать жизнь, желание мести, решимость отчаявшихся людей.

Сражение превращалось в кровавую, зверскую резню.

И все-таки оно продолжалось целых три часа, после того как гладиаторы были почти совершенно окружены.

Правый и левый фланги их, преследуемые и окруженные, далеко отступили, только центр, где храбро сражался Спартак и недалеко от него Арторикс, сопротивлялся неприятелям.

Граник, увидев, что его легионы разбиты, бросился в самую гущу схватки, и, убив собственноручно трибуна, двух деканов и восемь или десять солдат, весь израненный, истекающий кровью, обессилевший, был пронзен двадцатью мечами, и умер так же доблестно, как и жил.

Македонянин Эростен, начальник десятого легиона, покрытый ранами, мужественно пал рядом с ним.

В центре погиб молодой и изящный Теулопик, храбро сражаясь во главе легиона.

Конница, смятая и совершенно разгромленная, видела, как упал, пораженный десятью стрелами, их доблестный начальник Мамилий.

Вечером еще сражались, потому что гладиаторы, обессиленные, раненые, истекающие кровью, не переставали драться уже не как храбрейшие люди, а как дикие звери.

Спартак не отступил ни на шаг. Наоборот, во главе тысячи своих он врезался, наподобие клина, в ряды шестого римского легиона, который, хотя и состоял из ветеранов, не мог противостоять его натиску; все время он звал Красса, который сражался недалеко от того места, где был фракиец.

Трибун Мамерк, который с толпою храбрецов Мария и Суллы бросился на Спартака, был тотчас им убит. От быстрых, неотразимых ударов его в несколько мгновений пали два центуриона и восемь или десять деканов, которые хотели показать солдатам, как нужно отражать эти удары, – они могли научить их лишь встречать смерть.

Рядом со Спартаком чудеса храбрости совершал нумидиец Вибсальда, начальник одиннадцатого легиона. Вокруг этих богатырей лежали грудами изуродованные сотни и сотни трупов.

Сумерки уже сгущались над полем сражения, а римляне, уже окончательно победившие, вынуждены были все еще драться. Вскоре взошла луна, чтобы осветить своими бледными лучами эту ужасную сцену резни и крови.

Свыше тридцати тысяч гладиаторов и восемнадцати тысяч римлян лежали на обширной равнине. Битва была уже закончена, и пятнадцать или шестнадцать тысяч гладиаторов, отрядами и группами спасшиеся от гибели, усталые и обессиленные восьмичасовой битвой, бежали, рассыпавшись в беспорядке, по направлению к ближайшим холмам и горам.

Только в одном месте продолжалась яростная, кровопролитная схватка.

Это было в центре, где тысяча, следуя примеру Спартака и окружив его, сражалась с неослабевающей силой.

– Красс!.. Где ты?.. – кричал Спартак время от времени голосом хриплым и прерывающимся. – Ты обещал биться со мной… Красс, где ты?..

Уже два часа назад Спартак приказал увести подальше от сражения Мирцу; ее увлекли, всю в слезах, чуть не силой.

Спартак знал, что должен умереть, и не хотел ни быть свидетелем смерти сестры, ни того, чтобы она была свидетельницей его гибели.

Прошел еще час. Спартак, щит которого был изрешечен дротиками, видел, как упали последние его два товарища, которые еще оставались на ногах недалеко от него, – Вибсальда и Арторикс; последний, израненный, все еще сражался, но, пронзенный стрелой в грудь, повалился на землю, крикнув с нежностью своему другу:

– Спартак!.. в элизиуме… увижу тебя среди…

Один против семисот или восьмисот врагов, сомкнувшихся вокруг него, весь покрытый ранами, среди сотни трупов, нагроможденных вокруг, Спартак, с пылающими глазами, с грозным криком, вращая с молниеносной быстротой свой страшный меч, поражал и валил всех, кто пытался нападать на него. Наконец дротик, брошенный на расстоянии двенадцати шагов, тяжело ранил его в левое бедро; он упал на колено, подставив врагам щит, мечом совершая чудеса нечеловеческой доблести, рыча, как лев, подобный Геркулесу, окруженному центаврами. Пронзенный наконец семью или восемью дротиками, пущенными ему в спину на расстоянии десяти шагов, он упал навзничь и прошептал одно только слово:

– Ва… ле… рия…

В безмолвном удивлении окружили его труп римляне, видевшие, как геройски сражался он с начала битвы до последней минуты и как он погиб.

Так кончил свои дни этот необыкновенный человек, соединивший в себе высокие душевные качества, недюжинный ум, неукротимое мужество, редкую доблесть, глубокую мудрость – словом, все необходимые дарования, дающие право поставить его рядом со знаменитейшими полководцами, память о подвигах которых сохранила для нас история.

Два часа спустя римляне ушли в свои палатки, и мрачное молчание поля битвы, освещаемого печальными лучами луны, нарушалось только стонами раненых и умирающих, которые лежали здесь и там среди ужасающей массы трупов.

Но какая-то тень бродила по этой равнине, с трудом подвигаясь среди бездыханных тел.

Медленно приближалась она к месту, где битва была особенно продолжительной и жестокой. Тень эта была воином: шлем и оружие его блестели, когда попадал на них свет луны.

Это был, конечно, гладиатор или римлянин, которого какое-нибудь великодушное побуждение привлекло в этот час на мрачную равнину.

Воин шагал долго, пока не достиг места, где больше всего было трупов, грудами лежавших один на другом, и где упал Спартак. Здесь воин остановился. Он был мал ростом и строен. Нагнув голову над бездыханными телами, он рассматривал их одно за другим, пока наконец не заметил труп вождя гладиаторов. Он встал перед ним на колени, не без труда приподнял его белокурую голову и прислонил ее к трупу одного из римских центурионов, убитого Спартаком.

…Он упал навзничь и прошептал одно только слово:

– Ва… ле… рия…

Луч луны упал на бледное лицо гладиатора, прекрасное даже в своей мертвенной бледности. Маленький солдат, горько рыдая, прижал губы к этому бездыханному лицу и стал целовать его с трогательной нежностью…

Этим воином, как догадались, конечно, наши читатели, была Мирца. Когда гладиаторы были окончательно разбиты и каждый, кто считал уже бесполезной смерть, стал думать о собственном спасении, Мирца ускользнула от тех, кому Спартак ее доверил, и вернулась на поле битвы. Она уже не надеялась найти Спартака и Арторикса живыми и шла с одной только надеждой – поцеловать в последний раз дорогие лица.

– О Спартак!.. Брат мой!.. – воскликнула слабым голосом девушка, безумно рыдая и покрывая поцелуями лицо Спартака. – Каким я нахожу тебя!.. Живого места нет на тебе… Что сделали они из твоего прекрасного тела! Сколько ран!.. Сколько крови!..

Девушка остановилась. Стон более отчетливый и более близкий, чем те, которые время от времени доносились среди этого мрачного молчания, коснулся ее слуха.

– Я не увижу никогда любящего взгляда твоих ясных очей, которые так ласково смотрели на меня!.. Не увижу более, любимый мой брат, твоей нежной улыбки, которая освещала добротой и мягкостью все твое прекрасное лицо! Не услышу более твоего звучного голоса!.. О брат… о брат мой… ты больше не видишь, больше не слышишь, больше не чувствуешь… О Спартак, любимейший брат мой!

И новый взрыв безумных рыданий прервал слова Мирцы, которая снова обняла холодный труп брата.

В этот момент стон, может быть более слабый, но более продолжительный, чем прежде, достиг снова ее слуха.

Девушка не двинулась и продолжала целовать безжизненное лицо Спартака.

Опять послышался стон, и на этот раз в нем можно было разобрать какое-то слово.

Она немного пришла в себя, напрягла слух и услышала, как голос умирающего медленно произносил ее имя.

Девушка вскочила на ноги. Дрожь ужаса пробежала по ее телу. Она почувствовала, как капли холодного пота выступили у нее на лбу, и, со зрачками, расширенными от ужаса, спросила громким голосом, не сознавая даже, что делает, что говорит, как будто ее мог слышать кто-нибудь:

– Во имя богов!.. Кто это?.. Кто меня зовет?

Никто не ответил.

Мирца замерла на месте, с широко открытыми глазами, точно окаменела.

– Мирца!.. О моя Мирца!.. – воскликнул на этот раз очень ясно умирающий.

– А!.. Что это?.. – закричала с внезапной радостью девушка. – Неужели правда?.. Арторикс?..

И, прыгая через трупы, добежала до места, где лежал, в своей крови, с холодным и бледным лицом, Арторикс. Время от времени он медленно открывал веки, на которые смерть уже наложила свою тяжелую руку.

Мирца бросилась на землю рядом с ним и, покрывая его лицо поцелуями, прерывисто и поспешно восклицала:

– Ах!.. Ты жив… мой любимый, мой обожаемый Арторикс! Может быть, я смогу спасти тебя… согрею тебя моим дыханием… перевяжу твои раны… унесу тебя в безопасное место…

Эти горячие губы, пламя этих пылких поцелуев вывели умирающего из оцепенения. Открыв угасающие глаза, он произнес слабым голосом:

– Уже вместе?.. Так скоро?.. Значит, мы уже в элизиуме… О моя Мирца?.. Но почему… так холодно в элизиуме?

– Нет! – воскликнула девушка в порыве страсти, удваивая свои ласки. – Нет! Мы не в элизиуме, это я, я сама, твоя Мирца!.. Ты жив… будешь жить… потому что я хочу, чтобы ты жил… потому что мне нужно, чтобы ты был жив!.. Не правда ли, ты будешь жить, мой любимый Арторикс?..

– О Спартак!.. Брат мой!..

Галл закрыл глаза, будто для того, чтобы не дать ускользнуть прекрасному видению, но теплота этих поцелуев привела его в себя, и, открыв глаза, которые на мгновение снова оживились, и медленно обвивая ослабевшими руками шею девушки, он прошептал:

– Но значит, это правда?.. Я еще жив… и мне действительно… дано счастье перед смертью… поцеловать тебя?..

– Да, тебе дано… да, мой Арторикс… но ты не должен умереть… я твоя… твоя всей душой…

– О, я умираю счастливый! Гез услышал… мои молитвы…

Голос Арторикса ослабевал; усилия, которые он делал, волнение и радость, испытанные им, окончательно исчерпали последние проблески тлевшей в нем жизни.

– О Мирца! – воскликнул он, целуя девушку. – Я чувствую… я умираю…

Девушка почувствовала дрожание его губ возле своих, по прерывистому и затрудненному дыханию его догадалась, что любимый юноша умирает, и прошептала:

– Не умирай один… подожди меня… умрем вместе и вместе пойдем в элизиум.

Выхватив в одно мгновение кинжал, который висел на поясе Арторикса, она твердой рукой вонзила его себе в шею, откуда струей полилась кровь. И, крепко обняв любимого юношу, воскликнула:

– С тобой умру, с тобой приду в обитель добрых душ!

– Что… ты… сделала? – прошептал чуть слышно умирающий.

– Разделяю твою судьбу… возлюбленный мой…

Она также начинала говорить с трудом, ибо нанесенный удар почти совершенно перерезал сонную артерию; она еще крепче обняла юношу, прижалась губами к его губам, и оба застыли, соединенные в этом последнем поцелуе.

В этот момент два гладиатора, шагая очень осторожно через поле, пришли к месту, где упал Спартак. Они подняли труп, завернули его в большое и темное шерстяное одеяло и понесли.

В двух милях у дороги их ждала деревенская телега, запряженная двумя быками, под присмотром старого крестьянина.

Положив в нее тело Спартака, они навалили на него мешки с зерном, которые лежали на земле возле телеги, так что труп гладиатора оказался совершенно скрытым.

Телега двинулась, и следом за нею пошли оба воина.

Эти два воина были близнецы Ацилий и Аквилий, сыновья Либедия, управителя тускуланской виллы Валерии. Они везли останки своего погибшего вождя в виллу любимой им женщины, чтобы спасти его от позора, которому его, наверно, подвергла бы наглая дерзость победителей.