Публию Варинию было сорок пять лет. Плебей по происхождению, крепкого телосложения, с неукротимым характером, гордой душой, он соединял в себе все лучшие качества, все типичные черты римского солдата. Умеренный в еде и питье, неприхотливый, привычный, как никто, к жаре, к холоду, к походам, к бодрствованию, к военным занятиям, он был угрюм, молчалив и очень храбр. Если бы, кроме всех этих ценнейших качеств, Вариний обладал еще более развитым умом, более широким и глубоким образованием, то у него было бы все необходимое, чтобы стать консулом, полководцем, триумфатором. Публий Вариний не обладал умом, равным благородству его души, и за двадцать восемь лет боевой службы мог добиться только звания претора, да и то из уважения, которое вызывали его непоколебимое спокойствие и мужество при всех испытаниях, превосходное знание дисциплины, распорядка и прочих сторон военного дела. Такое отношение к нему сложилось и у товарищей, и у всех полководцев, под начальством которых он служил и которые тоже восхищались его усердием, доблестью, силою его духа и тела.

В семнадцать лет он впервые принял участие, под начальством Гая Мария, в войне против тевтонов и кимвров, отличился здесь, был награжден гражданским венком и званием декана; затем под начальством Помпея Страбона, отца Помпея Великого, в гражданской войне Публий Вариний был несколько раз ранен и получил второй гражданский венок; снова был ранен в войне против Митридата под начальством Суллы, а при осаде Афин был награжден крепостным венком и званием младшего центуриона. Он сопровождал Суллу во всех перипетиях гражданской войны и за отличия был назначен сперва старшим центурионом, потом трибуном; в этом звании он последовал за Помпеем Великим в Африку, где и сражался под начальством последнего с Домицием и Ярбой; в этой войне он получил звание квестора и удержал его в войне против восставших фракийцев и македонян под начальством Аппия Клавдия. Когда Клавдий умер и военные действия во Фракии прекратились, Вариний вернулся в Рим, чтобы получить у консула Аврелия Котты, собиравшего легионы против Митридата, звание его заместителя или, по крайней мере, утверждение в звании квестора. Когда Вариний прибыл в Рим, Котта уже выехал в Азию, а другой консул, Луций Лициний Лукулл, уже сформировал свое войско, но, желая все-таки извлечь пользу из опытности Вариния, которого он ценил, добился назначения его претором Сицилии с миссией ликвидировать позорную войну с гладиаторами.

Таков был человек, выступивший из Рима через Капуанские ворота в восемнадцатый день перед июльскими календами (14 июня) 680 года от основания Рима и направившийся по Аппиевой дороге против гладиаторов Спартака во главе шести тысяч легионеров, тысячи велитов[92], шестисот пращников, которые были присоединены к легиону по настоянию претора и самого Лукулла ввиду необходимости в подобной войне легковооруженных частей, и трехсот человек конницы. В общем у него было восемь тысяч воинов, молодых, сильных и отлично вооруженных. Квестором у Публия Вариния был Гней Фурий, человек тридцати пяти лет, мужественный, умный и прекрасно знавший военное дело, но погрязший в кутежах и дебошах.

Между шестью трибунами легиона, данного под начальство Варинию, были очень видные, принадлежавшие к знатным патрицианским семействам: М. Кальпурний Бибул, ставший впоследствии консулом вместе с Гаем Юлием Цезарем в 695 году, и очень молодой Квинт Фабий Максим, который тоже с Цезарем, во время диктатуры последнего, был консулом в 709 году от основания Рима; старшим в чине между трибунами был Лелий Коссиний, человек грубый и необразованный, лет пятидесяти, участвовавший в пятидесяти семи сражениях, в одиннадцати осадах и в ста двадцати стычках, имевший двадцать два ранения и два гражданских венка; но за тридцать два года военной службы он никак не мог добиться чина выше трибуна, каковым он оставался одиннадцать лет вследствие его невежества и тупоумия.

Быстрым маршем Публий Вариний в три дня дошел до Гаэты, где, разбив лагерь, призвал к себе Павла Эрдения Тибуртина, префекта конницы, и приказал ему быстро пробраться за Капую, собрать там точные и подробные сведения о месте расположения восставших, об их числе, вооружении, и если удастся, то и об их планах.

Молодой Тибуртин выполнил данное ему поручение с благоразумием и осмотрительностью и побывал не только в Капуе, но и в Кумах, Байи, Путеолах, Геркулануме и Неаполе и даже в Помпее и Ателле; всюду он собирал сведения о неприятеле как у римских властей, так и у городских жителей и пастухов и через четыре дня вернулся в лагерь Вариния, почти загнав коней, но с важными подробностями относительно продвижения и положения гладиаторов; он донес претору, что число бунтовщиков доходит уже до десяти тысяч, что они вооружены и обучены римскому строю, что лагерь их находится близ Нолы, откуда они делают набеги по окрестностям и откуда, по-видимому, не намерены уходить; по тщательности их лагерных укреплений видно, что они, не двигаясь, будут ожидать наступления римлян.

Получив эти сведения, Вариний долго обдумывал в своей палатке, как ему лучше всего поступить. В конце концов он решил разделить свои силы и, наступая по двум, почти параллельным, дорогам против лагеря гладиаторов, напасть на них одновременно с двух сторон; этим тактическим маневром он рассчитывал добиться окончательной и полной победы.

Он поручил квестору Гнею Фурию начальство над четырьмя когортами легионеров, тремястами велитами, двумястами пращниками и сотней конницы и приказал ему двинуться по Аппиевой дороге до Синуэссы; здесь он должен был свернуть с Аппиевой дороги на Домициеву, которая вела от этого города через Литернум, Кумы, Байи и Неаполь, вдоль морского берега, к Суррентуму; дойдя до Байи, Фурий должен был задержаться здесь на семь дней, а затем двинуться в Ателлу и ждать там дальнейших распоряжений Вариния. Вариний же решил, что, пока Фурий будет в походе, сам он подымется по реке Лирис до Интерамны, где перейдет на Латинскую дорогу – она вела от Рима через Тускулум, Норбу, Интерамну, Теанум и Алифы в Беневентум; у Алиф он оставит консульскую Латинскую дорогу и, перейдя на преторскую, которая от Алиф, обходя Кавдинские ущелья, вела к Кавдиуму, выйдет в тыл гладиаторам. Здесь он, укрываясь, задержится на день, затем прикажет своему квестору двинуться из Ателлы и атаковать мятежников; последние, увидя, что они числом превосходят отряд Фурия, выйдут ему навстречу всеми своими силами; тогда он нападет на врага с тылу и разобьет его наголову.

Таков был план военных действий, выработанный претором Публием Варинием, план сам по себе вовсе не плохой. Но успех его был возможен лишь в том случае, если бы гладиаторы, не двигаясь, дожидались римлян у Нолы – обстоятельство, в котором Вариний, считавший Спартака не человеком, а чем-то вроде нечистого животного, нисколько не сомневался.

Фракиец же, наоборот, как только услыхал, что претор выступил против него, и узнал, что тот уже в Гаэте, немедленно двинулся по Домициевой дороге в Литернум, куда и прибыл в два быстрых и очень утомительных перехода.

Со своей стороны, квестор Гней Фурий, продвигаясь вперед по той же Домициевой дороге, дошел до Трифанума и здесь от своих разведчиков узнал, что Спартак со всеми своими силами, придя неожиданно в Литернум, находился от него не много дальше, чем на однодневный переход.

Если бы Гней Фурий был простым солдатом, то вышел бы один на один против всех гладиаторов, и в первую очередь самого Спартака, но как военачальник, получивший определенные приказания, не считал себя вправе вступать в бой с превосходными силами неприятеля, победа над которым была очень маловероятна. Отступление ему казалось трусостью, не оправдываемой даже соображением осторожности, так как, если бы он бежал по направлению к Лациуму, Спартак мог легко его нагнать и разбить наголову. Поэтому он решил оставить консульскую дорогу, взять влево и подняться до Каленума, откуда в несколько часов мог добраться до Капуи. Там его две тысячи восемьсот солдат, в соединении с уже усиленным гарнизоном этого города, могли оказать мощное сопротивление гладиаторам.

А если бы Спартак двинулся в Лациум, то Гней Фурий успел бы снестись с Варинием, соединиться с ним, ударить в тыл дерзкому мятежнику и уничтожить его.

Если бы Спартак вернулся назад, Фурий, во всяком случае, успел бы исполнить полученные им приказания, либо вернувшись по Домициевой дороге, либо отправившись в условленный день из Капуи по преторской дороге в Ателлу.

Эти мудрые соображения и, как следствие их, еще более мудрое решение свидетельствовали об уме и способностях Фурия; так поступил бы, вероятно, и сам Помпей Великий.

Поэтому Фурий велел сняться с лагеря за два часа до утренней зари и в глубокой тишине, в совершенном порядке двинулся к Каленуму, выслав предварительно по консульской дороге трех разведчиков, переодетых крестьянами, которые должны были на свой риск и страх дать неприятелю ложные сведения о Гнее Фурии, утверждая, что он отступил к Гаэте, то есть вернулся назад.

Но Спартак, узнав от разведчиков, что в Трифануме расположилась лагерем часть неприятельских сил, сразу понял, какой промах сделал претор Вариний, разделив свои войска с целью захватить его в клещи; он полностью разгадал его план и маневры и с остротой мысли, свойственной только великим умам, тотчас же сообразил, что ему нужно было делать: вклиниться между обеими частями неприятельского войска и разбить последовательно, с молниеносной быстротой обе, сперва бросившись на одну, а потом на другую.

Одним из замечательнейших военных качеств Спартака, которое он обнаружил во время этой столь славной для него войны, была быстрота, с какой он анализировал, рассчитывал, предвидел, отгадывал и с какой, раз решение им было принято, немедленно его осуществлял. Характером своего дарования во многом похожий на Наполеона, Спартак, хорошо изучивший военный порядок и дисциплину римлян, восхищавшийся ими и перенесший их в свое войско, не перенял от их полководцев педантизма, запрещавшего уклоняться от определенных правил, от определенных норм, от определенных навыков, а приспособляя свои решения, свои движения и диверсии к местности, к условиям и к позиции неприятеля, он развернул и стал применять самую простую и в то же время самую логическую и выгодную тактику – тактику быстроты, введенную Гаем Марием, которая позже должна была дать Юлию Цезарю власть над всем миром. Во всех больших сражениях, оканчивавшихся победой Спартака и дававших ему по праву место рядом с наиболее знаменитыми полководцами древности, он оказывался победителем не только благодаря силе рук своих солдат, но также благодаря быстроте своих передвижений и проворству ног своих товарищей.

Вернемся к рассказу: Спартак как решил, так и сделал. Краткой речью он воодушевил своих бойцов, и, объяснив им необходимость ради успеха их общего дела терпеливо перенести тяжести нового безостановочного похода, приказал сняться с лагеря, и, оставив Домициеву дорогу, по трудным тропинкам, скрываясь между холмами, спускавшимися от Капуи через Казилинум вплоть до моря, направился к Вольтурну, с ревом катившему свои стремительные волны среди этих холмов.

Результатом этой диверсии было то, что на утренней заре, когда квестор Фурий двигался на Каленум, Спартак подходил к Капуе, в трех милях от которой разрешил своим солдатам отдых на несколько часов. Около полудня он снова тронулся в путь и, смеясь над страхом защитников Капуи, заперших ворота, спустивших подъемные решетки и сбежавшихся, дрожа, на земляной вал в ожидании атаки, прошел мимо. Оставив эту столицу парфюмеров по правую руку, он повернулся к Казилинуму, куда дошел к вечеру, в тот самый час, когда квестор Фурий прибыл в Каленум.

Казилинум был маленький, но веселый и многолюдный город, расположенный на правом берегу Вольтурна; он отстоял на семь миль от Капуи, почти на одиннадцать от Кальви и почти на двадцать две от устья реки. В положении, которое теперь занимали силы противников, Казилинум был наиболее важным пунктом: около него должны были развернуться операции предстоящей битвы. Для Спартака было в высшей степени важно завладеть им, ибо оттуда он господствовал бы над обоими берегами и всей долиной Вольтурна, а расположившись там лагерем со своими легионами, не только разъединял бы оба неприятельских отряда, но не позволил бы им укрыться в Капуе и получал возможность нагнать и разбить их один за другим.

Жители Казилинума, испуганные внезапным появлением гладиаторов, выслали навстречу Спартаку представителей городской власти с изъявлением покорности. Применять силу для овладения городом не пришлось. Расставив стражу у ворот и оставив одну когорту внутри города, фракиец вышел оттуда со своими легионами и разбил лагерь на одной из возвышенностей, близ Римских ворот, выходивших как раз в сторону Каленума.

За время, протекшее между поражением Клодия Глабра и походом Публия Вариния, Спартак, имея возможность свободно кружить почти по всей Кампании, велел наиболее ловким и искусным наездникам своего войска выездить множество жеребцов, набранных с плодородных пастбищ этой провинции, и таким образом сформировал конный отряд в шестьсот человек. Во главе его он поставил префектом храброго и изящного Борторикса, который уступил прибывшему Криксу командование вторым легионом.

Когда лагерь был сооружен, Спартак приказал утомленным легионам расположиться на отдых, решив дать им здесь передышку на несколько дней, пока квестор Фурий, который, как предполагал Спартак, двигался по Домициевой дороге, не дойдет до Литернума; здесь и намеревался Спартак напасть на него с тыла и уничтожить его когорты.

Однако, всегда крайне предусмотрительный, он призвал к себе Борторикса и приказал ему после шестичасового отдыха, около полуночи, разделить конницу на два отряда и произвести рекогносцировку: одному отряду – по Домициевой дороге, вплоть до Трифанума, собрать сведения о неприятеле, а другому, ввиду предосторожности, – по Аппиевой дороге, до Каленума, ознакомиться с местностью; на заре оба отряда должны были вернуться в лагерь и сообщить результаты своих разведок.

За час до восхода солнца, к немалому удивлению Спартака, первым вернулся отряд, отправившийся в сторону Каленума, с сообщением, что неприятель двигается с этой стороны прямо на Казилинум. Сперва вождь гладиаторов, казалось, не поверил этому донесению, но, расспросив начальника отряда подробнее, поразмыслив над полученными сведениями, Спартак понял все, что произошло: он сам сошел с Домициевой дороги и повернул вправо от нее, чтобы пропустить Фурия и зайти ему в тыл, в то время как римлянин сошел с этой дороги влево, чтоб избежать гладиатора и укрыться в Капуе; таким образом, оба, желая избежать друг друга, оставили консульскую дорогу и встретились на преторской.

Спартак немедленно велел трубить тревогу и, не снимаясь с лагеря, вывел из него первый легион и выстроил его в две линии в боевом порядке. Впереди поставил две тысячи велитов и пращников, которые должны были в рассыпном строю напасть на неприятеля, едва он покажется; за этой первой линией стояла остальная часть легиона, вооруженная копьями и дротиками.

Второй легион Спартак разделил на две части, послав их через поля и виноградники, одну – направо, другую – налево, с приказом отойти подальше и спрятаться, с тем чтобы, когда завяжется жаркая схватка, обойти и окружить римлян с флангов и с тыла.

Солнце только что встало, золотя окружающие холмы и зеленеющие виноградные листья, желтоватое жнивье и цветущие луга, когда появился авангард римлян; цепь пращников встретила неприятельскую конницу градом камней и свинцовых шариков. Всадники сейчас же повернули обратно и поскакали предупредить квестора Фурия о приближении неприятеля. Спартак, проделавший этот поход пешком наравне со своими товарищами, как только началась битва, вскочил на своего великолепного вороного коня, на котором эффектно выделялась его мужественная фигура, и велел трубить сигнал атаки беглым строем, желая напасть на неприятеля возможно быстрее и не дать ему времени выстроиться в боевой порядок.

При неожиданном сообщении о продвижении гладиаторов Гней Фурий немедленно приказал колонне своих легионеров остановиться и со спокойствием, которого никогда не теряют люди, обладающие истинным мужеством, отдал приказ, чтобы велиты и пращники сейчас же растянулись цепью: как можно более удлиняя фронт, он хотел избежать, насколько это зависело от него, окружения его когорт превосходными силами противника. Легионерам он приказал занять позицию на примыкающем к дороге холме, рассчитывая, что, пока велиты и пращники будут сдерживать первый натиск гладиаторов, когорты выстроятся в боевую линию.

И, несмотря на ужас и беспорядок, сопровождающие всегда неожиданное нападение, все распоряжения квестора были исполнены с большой быстротой и в сравнительном порядке.

Но маневры еще далеко не были закончены, как гладиаторы стремительно бросились на фронт пращников, которые, храбро защищаясь, все-таки были вынуждены под натиском подавляющих сил противника отступить до подошвы холма, где Фурий едва-едва имел время, необходимое для размещения своих четырех когорт в боевую линию. Затрубили сигнал к атаке римские букцины, и легионеры под предводительством Фурия с такой силой ударили на вражеских велитов, что те, в свою очередь, должны были отступить. Но Спартак велел дать сигнал к отступлению, и две тысячи легковооруженных гладиаторов, метнув последние дротики в неприятеля, исчезли в интервалы подходивших гладиаторских когорт. С громовым «барра!», которому вторило эхо по всей долине и в окружающих холмах, последние бросились на римлян. Вскоре ничего не было слышно, кроме оглушающего звона щитов, лязга мечей и диких криков бойцов.

Около получаса сражались с одинаковой яростью, с равной доблестью, но римлян было слишком мало по сравнению с гладиаторами, чтобы они могли долго сопротивляться бешеному натиску последних. Скоро преследуемые, теснимые, одолеваемые со всех сторон легионеры Фурия начали подаваться. Как раз в этот момент вышел из засады Крикс со вторым легионом, и в одно мгновение римляне, обойденные, окруженные, атакованные с флангов и тыла, смешались и обратились в бегство. Спастись удалось очень немногим из них – стиснутые в кольце мечей, почти все они, и в числе первых Фурий, нашли почетную смерть.

Таким образом, менее чем через два часа закончилась великая битва, которая поистине может быть названа скорее не сражением, а бойней при Казилинуме.

На следующий день после этой новой победы, где гладиаторы понесли довольно легкие потери сравнительно с римлянами, которые почти все остались на поле битвы, Спартак, не теряя времени, снялся с лагеря у Казилинума и, пройдя через отроги Апеннин, через Каленум, направился к Сидициуму, куда пришел к вечеру, с легионами, истощенными от продолжительного и тяжелого перехода. Здесь он раскинул лагерь, послав немедленно конницу в Теанум, отстоявший отсюда за несколько миль, чтобы раздобыть сведения о преторе Публии Варинии, который, по расчетам Спартака, должен был пройти здесь по пути к Алифам два или три дня назад.

Когда разведчики вернулись из рекогносцировки, Спартак увидел по их донесениям, что не ошибся и что Публий Вариний вышел из Теанума, направляясь к Алифам, только накануне. Тогда гладиатор после долгого размышления, тщательно взвесив все возможности, которые давали ему на выбор победа накануне и позиция в Сидициуме, решил в конце концов перерезать дорогу претору Варинию и вступить с ним в бой раньше, чем подкрепления от городов и союзников сделают более трудной победу над его когортами.

Поэтому на следующий день фракиец вышел из Сидициума и, следуя вдоль Вольтурна, прошел по правому его берегу до Кавдинских ущелий, к которым прибыл после восьмичасового марша; здесь, на берегу реки, он расположился лагерем. А на следующее утро, приказав нарубить побольше деревьев и навалить их поперек течения реки, которая в это время обмелела и была неглубока, по этому мосту перешел со своими легионами на левый берег, где недалеко от Кавдинских ущелий занял сильную, господствовавшую над Латинской дорогой позицию; здесь он снова раскинул лагерь, ожидая противника.

И тот не замедлил явиться: около полудня Публий Вариний со своими когортами показался со стороны Алиф на высотах, замыкавших долину Вольтурна, напротив Кавдинских ущелий. Спартак уже построил свои легионы, и вскоре началось сражение.

Жестока и кровопролитна была схватка; сражались до вечера. Римляне держались мужественно и доблестно, выше всякой похвалы, но при заходе солнца должны были отступить в беспорядке; новый сильный натиск очень скоро превратил отступление в дикое бегство. Сперва их преследовала, пока могла, и избивала гладиаторская пехота, но когда бегущие, которым страх дал крылья, намного опередили своих преследователей, то по приказу Спартака букцины протрубили отбой, и, едва пространство очистилось от гладиаторов, их конница помчалась, отпустив повода, за толпами беглецов и устроила жестокую резню.

Свыше двух тысяч римлян было убито в этом сражении при Кавдинских ущельях, второй раз оказавшихся несчастными и роковыми для римлян, и более тысячи пятисот ранено. В числе раненых были сам Вариний, трибуны Коссиний, Фабий Максим и Бибул. Большая часть раненых попала в руки победителей, но Спартак, обезоружив их, отпустил на свободу, так как решил, пока не будет иметь на своей стороне много городов, не брать пленных, ибо присутствие их в лагере при известных обстоятельствах может стать опасным.

Немалы были потери гладиаторов в этом сражении: свыше двухсот пятидесяти было убито и почти вдвое больше ранено.

В безутешном отчаянии Публий Вариний укрылся в Алифах, где за ночь собрал сколько мог беглецов.

Там до него дошла печальная новость о полном разгроме квестора. Отсюда, из страха перед новым наступлением победителя, которому он не был бы в состоянии оказать сопротивление, проклиная богов неба и ада, враждебную судьбу и ненавистного гладиатора, он самым быстрым маршем двинулся по неудобным дорогам через ущелья Апеннин и, покинув Кампанию, прошел в Самниум и укрылся в Бовиануме.

Две блестящие победы, одержанные Спартаком в течение лишь трех дней, доставили ему уважение его войска и сделали его имя еще более грозным во всех провинциях Южной Италии.

От Кавдинских ущелий Спартак, не теряя времени, спустился в Кавдиум, где нашел Брезовира, гладиатора-галла (с ним читатели познакомились уже в кабачке Венеры Либитины в Риме в тот день, когда верховный суд Союза угнетенных присудил к смерти отпущенника Гая Верреса, пришедшего шпионить за заговорщиками). Брезовир с пятьюдесятью товарищами только что бежал из Капуи в лагерь Спартака.

По его совету фракиец решился испробовать маневр, с помощью которого он надеялся добиться свободного выхода из Капуи для пяти тысяч гладиаторов, оставшихся еще в школе Лентула Батиата.

Спустя три дня после сражения при Кавдинских ущельях Спартак во главе десяти тысяч воинов появился под стенами Капуи и послал в город герольда с обращением к префекту и Сенату разрешить выход из города безоружным пяти тысячам гладиаторов, находившихся сейчас в школе Лентула; если власти откажутся выполнить это требование, Спартак грозил штурмовать город, захватить его силой, предать грабежу и огню и беспощадно перерезать всех граждан, без различия возраста и пола.

Спустя три дня после сражения при Кавдинских ущельях Спартак во главе десяти тысяч воинов появился под стенами Капуи…

Известие о победах Спартака уже дошло до Капуи, разукрашенное молвой, и привело в крайнее изумление всех обитателей. Появление страшного врага у ворот города внесло отчаяние и ужас в трепещущие и без того души горожан; требование и угрозы Спартака завершили дело, и паника охватила всех.

Сенат собрался в храме Дианы, а на Форум, около храма, сошлась огромная толпа. Все лавки были закрыты менее чем в полчаса, женщины, распустив волосы, сбежались в храмы и призывали на помощь богов, на улицах слышались возгласы простого народа, который громко требовал от сенаторов, чтобы они согласились на предложение гладиатора и этим спасли население Капуи от истребления.

Меций Либеон с бледным, искаженным лицом, дрожа и заикаясь от волнения, доложил Сенату требование Спартака. Сенаторы, не менее чем префект бледные, взволнованные и дрожащие, молча, испуганно смотрели друг на друга, и ни один не осмеливался взять слово, дать совет или внести предложение в момент столь тяжелой опасности.

Воспользовавшись этой нерешительностью и молчанием, военный трибун, командовавший четырьмя когортами, присланными уже несколько месяцев тому назад римским Сенатом для защиты Капуи, храбрый и очень опытный воин, попросил разрешения изложить свое мнение. Сильными доводами, в грубых, правда, но красноречивых словах он, нисколько не поддавшись панике, доказывал, что требования Спартака являются и не могут быть ничем иным, как пустыми угрозами, рассчитанными на трусость граждан, что гладиатор не может пойти на штурм и не пойдет, так как город слишком хорошо защищен своими грозными укреплениями, и войско, не имеющее скорпионов, таранов, катапульт, баллист и стенных кос, не отважится на штурм.

Но страх, обуявший изнеженных капуанских сенаторов, – страх, от которого в первый момент у них слова застыли на устах, теперь встряхнул их, заставил вскочить с мест, как будто их укусил тарантул, и все они хором заголосили, что трибун сошел с ума, что Нола была взята менее многочисленными и хуже вооруженными гладиаторами всего в два часа, что в ней были сожжены дома и вырезаны все жители, что они для удовлетворения каприза честолюбивого трибуна не желают быть изрубленными, что высылка из города этих пяти тысяч гладиаторов является мудрым и благоразумным мероприятием, так как таким образом будет устранена постоянная опасность восстаний и резни… и тысячи других доводов подобного же рода. Так как к этому присоединились настояния собравшегося на площади народа, который громко требовал, чтобы сенаторы согласились на предложение Спартака и спасли этим город, то Меций Либеон решил поставить на голосование предложение, внесенное многими сенаторами, – удовлетворить требование Спартака. Оно было принято почти единогласно.

Таким образом, пять тысяч гладиаторов, запертые в школе Лентула, были выпущены из города и присоединились к Спартаку, стоявшему лагерем у подошвы соседней горы Тифата. Они были приняты с громкими криками радости, немедленно полностью вооружены и составили третий легион, начальство над которым было дано Борториксу, передавшему Брезовиру обязанности начальника конницы.

Спартак быстро вернулся в Нолу, снова раскинул лагерь и пробыл там около тридцати дней. Он с увлечением обучал свой новый легион, заставляя его ежедневно упражняться в строевых приемах. Тем временем до него дошла весть, что претор Вариний собирает новые силы, чтобы снова пойти против него. Спартак решил опередить Вариния: оставив Крикса с двумя легионами в Ноле, он взял с собой первый, бывший под командой Эномая, перешел Апеннины, а затем проник в Самниум и явился к стенам Бовианума.

Вариний действительно послал римскому Сенату донесение о несчастном ходе этой войны, ставшей теперь уже серьезным делом и требовавшей для ликвидации не менее двух легионов. Напоминая о своей прежней службе отечеству, честный солдат как милости просил у Сената, чтобы на нем, ветеране стольких битв, не оставили навек позора этих поражений, дали возможность довести войну до конца и искупить обиды злой судьбы.

Сенат удовлетворил справедливую просьбу храброго Вариния, послал ему восемь когорт, составленные из четырех тысяч ветеранов, и дал полномочия собрать среди марсов, самнитов и пиценов еще шестнадцать когорт, так что он мог составить два легиона, необходимые для окончания войны с гладиатором.

Претор, в глазах которого старшинство чина и службы в армии являлось бесспорным преимуществом, из всех трибунов, находившихся в его распоряжении, гораздо более умных и дальновидных, чем Лелий Коссиний, назначил на пост квестора, вакантный после смерти Фурия, именно этого Лелия Коссиния и, поручив ему командование восемью когортами, только что присланными из Рима, приказал оставаться в Бовиануме, чтобы помешать Спартаку проникнуть в Самниум, а сам с двумя тысячами, оставшимися от разгрома при Кавдинских ущельях, обошел страну марсов и пиценов с целью набрать солдат.

Когда Спартак подошел к Бовиануму, вызывая Коссиния на бой, тот, согласно полученному строжайшему приказу, оставался в городе. Он бесился, что не сможет броситься на гладиатора, но решил терпеливо сносить оскорбления и вызовы.

Тогда Спартаку стал ясен план Вариния, и, решив не дать ему времени собрать войска в Самниуме и Пицене, он оставил Эномая с легионом в устроенном под Бовианумом лагере, а сам во главе одной турмы[93] всадников вернулся в Нолу.

Здесь его ожидали очень приятные новости. Первой, и самой приятной, было прибытие гладиатора Граника, который привел с собой свыше пяти тысяч галлов, германцев и фракийцев из школ Равенны. С этим подкреплением войско гладиаторов, разделенное на четыре легиона, достигало уже двадцати тысяч, и Спартак чувствовал себя непобедимым. Второй новостью, не менее радостной, чем первая, было прибытие в лагерь гладиаторов его сестры Мирцы. Спартак обнял ее со слезами нежности и в сильнейшем порыве чувства покрыл ее лицо поцелуями и ласками. А девушка в это время, задыхаясь, целовала лицо, руки, одежду Спартака и шептала прерывающимся от рыданий голосом:

– О Спартак… Спартак… Любимейший брат мой! Как я дрожала… как трепетала за тебя… Ты подвергался стольким опасностям в этой кровопролитной войне… Я не находила нигде покоя… не могла больше жить… постоянно думала: «А вдруг он ранен?.. Не нуждается ли он во мне?» Потому что никто, Спартак мой, не мог бы за тобой так ухаживать, как я… если когда-либо… Да избавят от этого боги!.. И я все время плакала… по целым дням… и просила великодушнейшую Валерию… мою добрую госпожу… о том, чтобы она отпустила меня к тебе… И она вняла моим просьбам, бедняжка!.. Да поможет ей Юнона за ее доброту!.. Вняла… дала мне свободу, знаешь?.. Я теперь свободна, свободна, и я… и теперь всегда буду с тобой.

Она щебетала, по-детски ласкаясь к брату, из глаз ее текли слезы, и в каждом ее движении сквозила радость.

Невдалеке от этой группы стоял, молча созерцая братские ласки, с лицом, по которому то пробегало облако грусти, то признаки живого сочувствия, белокурый красавец Арторикс, тоже прибывший два дня тому назад вместе с Граником из Равенны. Наконец он робко приблизился и сказал:

– А меня, дорогой Спартак, непобежденный и непобедимый наш вождь, ты удостоишь объятия и поцелуя?

И при этих словах юноша посмотрел украдкой на девушку, как бы желая просить прощения за то, что похищает у нее один из братских поцелуев.

– О Арторикс!.. – воскликнул Спартак, обнимая юношу и прижимая его к своей груди. – Милый Арторикс!.. Дай я тебя поцелую… Дай я тебя обниму, благороднейший юноша!

Таким образом, к радости последних месяцев по поводу блестящих побед и великолепных результатов, достигнутых с начала этой страшной войны, которой Спартак отдал всего себя, судьба пожелала прибавить ему еще личную радость – вновь обнять сестру и Арторикса, двух людей, наиболее дорогих ему на свете.

Однако вскоре лицо Спартака, все сиявшее от удовольствия, стало печально и мрачно. Склонив голову на грудь, он глубоко вздохнул и погрузился в скорбные размышления, а затем, попрощавшись с друзьями, ушел вместе с сестрой в свою палатку. Он страстно хотел расспросить Мирцу о Валерии, но благородная стыдливость по отношению к сестре удерживала его от этого.

К счастью для Спартака, неугомонное и веселое щебетание девушки сделало то, что очень скоро, без всяких расспросов и без всякой задней мысли – ибо Мирца никогда даже не подозревала, чтобы между Спартаком и Валерией были иные отношения, чем между госпожой и рудиарием, – беседа коснулась вдовы Суллы.

– О, поверь, поверь, Спартак, – повторяла девушка, приготовляя в то же время скромный пирог на обрубке ствола дерева, заменившем фракийцу стол, – если бы все римские матроны походили на Валерию, то рабство было бы уничтожено законами, так как сыновья, рожденные такими женщинами, не могли бы, не желали бы примириться с каторгой, наказанием розгами, распятием на крестах и резней гладиаторов…

– О да, я знаю!.. – горячо воскликнул Спартак.

И сейчас же, поправляясь, добавил:

– Я верю этому… я верю…

– И правильно, что веришь, так как она, видишь… тебя уважает гораздо больше, чем какая-нибудь другая госпожа на ее месте уважала бы ланисту своих гладиаторов. Очень часто она восхищалась тобой при мне, особенно после того, как ты разбил свой лагерь на Везувии… При каждом известии, которое она имела о тебе… когда услыхала, что ты победил трибуна Сервилиана… когда она узнала, что ты разгромил Клодия Глабра… Часто она говорила: «Да, он рожден великим полководцем!»

– Она сказала это? – воскликнул Спартак, на лице которого отражались все движения души, взволнованной тысячей чувств, тысячей воспоминаний.

– Да, да, именно так и сказала, – ответила Мирца, все время занятая приготовлением пирога. – Мы долго останемся в этом лагере?.. Мне нужно будет обязательно заняться твоей палаткой – она совсем не подходит для доблестного вождя гладиаторов, в ней полный беспорядок, самого нужного нет… Она похожа на палатку жалкого солдата. Да, верно, она так и говорила… И даже однажды затеяла спор с оратором Гортензием, своим братом… Ты его знаешь?.. Она доказывала ему, что война, затеянная тобой, справедлива и что, если боги действительно устраивают дела смертных, ты не можешь не победить окончательно.

– О божественная Валерия!.. – прошептал чуть слышно Спартак, побледнев и дрожа от волнения.

– Она так несчастна, бедняжка, – продолжала девушка, – она так несчастна, знаешь?..

– Несчастна?.. Она несчастна?.. Отчего?.. Почему?.. – поспешно спросил фракиец.

– Что она несчастна, я это знаю… так как я видала… я заставала ее много раз с глазами, полными слез… я очень часто слыхала, как она глубоко, тяжко вздыхала… Но о чем она вздыхает и плачет, я не знаю и даже не могла догадаться… не знаю, о том ли, что она поссорилась с родственниками Мессалы… об умершем ли муже… Хотя это едва ли… Словом, я не знаю… Единственное ее утешение – это дочка Постумия… Ах, какое прелестное и милое созданьице!..

Спартак глубоко вздохнул, стремительно обошел кругом палатку и, чтобы переменить направление разговора, спросил Мирцу:

– А скажи мне, сестрица, знаешь ли ты что-нибудь о Марке Валерии Мессале Нигере, двоюродном брате Валерии?.. Мы с ним встретились… сражались… я его ранил… но спас ему жизнь… Не знаешь ли, случайно, поправился он?

– Да, да, поправился!.. И до нас дошла весть о твоем великодушии. Валерия тебя благословляла со слезами, когда Гортензий пришел рассказать ей об этом на виллу в Тускулуме, где мы жили… так как со смерти Суллы она почти целый год провела в своей тускуланской вилле.

В этот момент один из гладиаторов-деканов появился на пороге палатки с сообщением вождю, что некий юноша-солдат, только что прибывший из Рима, желает немедленно поговорить с ним.

Спартак вышел из палатки на преторий. Так как лагерь гладиаторов был построен совершенно так же, как у римлян, то палатка Спартака была расположена на наиболее возвышенном месте и перед ней оставлено пространство или площадка для судилища – место, называемое римлянами преторием, а позади палатки Спартака находилась другая палатка, где хранились знамена. Возле этой палатки стояли на страже десять солдат со своим деканом.

Выйдя из палатки, Спартак увидел не юношу, как ему доложили, а совсем мальчика, едва достигшего четырнадцати лет, в полном вооружении, изящном и очень богатом.

На нем была кольчуга из мелких серебряных колечек, плотно облегавшая плечи и талию, тонкую и гибкую, и спускавшаяся почти до колен. На талии она была стянута кожаным пояском, отделанным серебром и осыпанным золотыми гвоздиками. Ноги были защищены стальными поножами, завязанными позади икр кожаными ремешками; правая рука была покрыта нарукавником, тоже стальным, на левой висел маленький бронзовый щит, круглый и легкий, на выпуклой поверхности которого были вычеканены рельефные фигуры и узоры изумительной работы. С правого плеча спускалась на левый бок, вместо перевязи, длинная и прочная золотая цепь, к которой был привешен небольшой легкий меч. Маленький серебряный шлем, на задней стороне которого вместо нашлемника подымалась золотая змейка, покрывал голову мальчика, а из-под шлема пробивались локоны тончайших рыжих волос, обрамлявшие прелестное лицо, совершенно детское и белоснежное, как алебастр. Большие миндалевидные глаза цвета морской воды ярко блестели и придавали этому наивному и женственному личику выражение смелости и решительности, мало соответствовавшее нежному телосложению мальчика.

Спартак сперва посмотрел на него с удивлением, потом взглянул на декана, вызвавшего его из палатки, как бы спрашивая его, тот ли это воин, который желал говорить с ним, и, увидев, что декан движением головы дал утвердительный ответ, двинулся к мальчику и спросил с изумлением:

– Так это ты хотел меня видеть?.. Кто ты?.. Что тебе нужно?..

Лицо мальчика внезапно покрылось румянцем, затем почти моментально смертельно побледнело, и после минутного колебания мальчик твердо ответил:

– Да, я, Спартак, я.

– Ты меня не узнаёшь?

Затем, немного помолчав, добавил:

– Ты меня не узнаёшь?

Спартак стоял, вглядываясь в эти прелестные и нежные черты, как бы ища в своей памяти какое-нибудь старое воспоминание, какой-нибудь отдаленный намек, затем ответил, смотря все в упор на своего собеседника:

– В самом деле… мне кажется… Я тебя видел… но где?.. Когда?..

За словами гладиатора снова последовало молчание. Он первым нарушил его, спросив мальчика:

– Ты римлянин?

Мальчик покачал головой и, сжав губы в печальную и загадочную улыбку, более похожую на судорожное сокращение мускулов рта, сказал:

– Твоя память не так сильна, как твоя рука, доблестный Спартак!

При этой улыбке, при этих словах как будто молния осветила память фракийца, и он, широко раскрыв глаза и устремив их с возрастающим изумлением на лицо солдата, как человек, не уверенный еще в том, что он видит, воскликнул:

– А!.. Но как?.. Может ли это быть?.. Клянусь Юпитером Олимпийцем!.. Так это ты?

– Эвтибида? Да, я Эвтибида, – ответил мальчик, вернее, девушка, так как перед Спартаком действительно стояла гречанка-куртизанка.

И пока он, пораженный, смотрел на нее и не мог еще прийти в себя от изумления, она добавила:

– Разве я не была рабыней? Не видела, как дорогих мне людей сделали рабами? Разве я не лишилась отечества? Не была благодаря распутству римлян доведена до положения презренной куртизанки?

Эти слова девушка произнесла со сдержанным гневом и последние прошептала с большой силой, но едва слышно.

– Я понимаю тебя… понимаю… – печально и задумчиво проговорил Спартак, так как в этот момент он вспомнил, вероятно, о своей сестре.

И на мгновение он замолчал, а потом, подняв голову, с глубоким вздохом прибавил:

– Ты слабая женщина, привыкшая к удобствам, к удовольствиям изнеженной жизни… Что ты умеешь делать?

– Ах! – воскликнула она в гневном порыве, которого нельзя было предвидеть у этой слабой девушки. – Пусть Аполлон Дельфийский просветит его разум!.. Он ничего не понимает!.. Ах!.. Клянусь фуриями-мстительницами!.. Я говорю тебе, что я хочу отомстить за моего отца, за моих братьев, за мою порабощенную родину, за мою юность, загубленную разнузданными страстями наших угнетателей, за мою честь, затоптанную в грязь, за мою жизнь, осужденную на вечный позор, и ты меня спрашиваешь, что я умею делать?

Лицо девушки приняло такое выражение, ее прекрасные глаза, ставшие страшными, пылали таким гневом, что перед этой дикой энергией Спартак почувствовал себя потрясенным и почти растроганным и, протягивая гречанке руку, сказал:

– Пусть так! Оставайся в лагере, участвуй в наших походах, если можешь, сражайся вместе с нами, если умеешь сражаться…

– Думаю, я смогу… все, чего хочу, – возразила, нахмурив лоб и брови с очень решительным видом, девушка, схватив и судорожно пожав протянутую ей Спартаком руку.

Но это прикосновение как будто в один миг отняло всю энергию и мужскую силу, которые таила в себе Эвтибида; она задрожала всем телом, побледнела как смерть, почувствовала, что у нее подгибаются колени, и едва не упала в обморок. Фракиец левой рукой схватил ее за другую руку и помешал ей упасть.

При этом новом пожатии Спартака Эвтибида вздрогнула, как будто озноб пробежал по ее жилам, и фракиец участливо спросил:

– Что с тобой? Чего ты хочешь?

– Целовать твои руки, твои славные руки, – прошептала она придушенным голосом, мягко склоняясь действительно к рукам гладиатора и покрывая их жаркими поцелуями, – о славнейший Спартак!

Облако затуманило глаза великого вождя, на одно мгновение он был близок к тому, чтобы сжать в объятиях девушку, но тут же, с силой встряхнувшись, быстро отдернул руки и, отойдя от девушки, строго сказал:

– Благодарю тебя, храбрая девушка, за защиту дела угнетенных, благодарю тебя за выражения восхищения; но мы, желающие искоренить рабство, должны начать с уничтожения рабских поступков.

И спустя момент, когда Эвтибида, не двигаясь и будто сконфузившись, стояла, молча наклонив голову, гладиатор прибавил:

– К какой части нашего войска ты желала бы приписаться?

– С того дня, как ты поднял знамя восстания, я с утра до вечера обучалась фехтованию и верховой езде… У меня с собою три прекрасных скакуна, – сказала куртизанка, которая, постепенно овладев собой и успокоившись, подняла наконец глаза на лицо Спартака. – Хочешь взять меня к себе в качестве контуберналия?[94]

– У меня нет контуберналиев, – ответил вождь гладиаторов.

– Однако если ты устроил войско рабов, восставших за свободу, по римскому образцу, то теперь, когда это войско выросло до четырех легионов и в короткое время подымется до восьми, десяти, будет правильно, если и ты, его вождь, подобно консулу у римлян, окружил бы себя штатом, способствующим поддержанию власти и повышению ее достоинства, С завтрашнего же дня тебе обязательно нужны будут контуберналии, так как на фронте, где сражается двадцатитысячное войско, ты не сможешь в одно время быть на всех пунктах и тебе нужны будут ординарцы для передачи твоих приказов начальникам легионов.

Спартак стоял, с удивлением смотря на девушку, и, когда она кончила говорить, прошептал:

– Ты необыкновенная девушка!..

– Лучше скажи, что у меня пылкая и упорная душа мужчины в слабом женском теле, – гордо возразила гречанка.

И спустя минуту продолжала:

– У меня твердое сердце и наблюдательный ум, я одинаково владею греческим и латинским языком, я могу оказать серьезные услуги нашему делу, которому я принесла в дар все свои богатства – около шестисот талантов – и которому с этой минуты торжественно посвящаю всю мою жизнь.

С этими словами она отошла на несколько шагов от претория, к улице, на которой сновали гладиаторы, и протяжно свистнула. Тотчас же появился раб, погонявший перед собою лошадь, на спине которой висели два небольших мешка с золотом: это был дар Эвтибиды восставшим. Конь остановился перед Спартаком.

А тот, все более дивившийся смелости и пылкости молодой гречанки, долго не знал, что ей ответить. Наконец он сказал, что так как это лагерь рабов, желающих завоевать себе свободу, то он, естественно, открыт для всех рабов, сражающихся за свое дело, что поэтому и ее с радостью примут в лагере гладиаторов, что вечером соберутся старшины Союза, чтобы обсудить вопрос о принятии ее великодушного пожертвования; что же касается ее просьбы быть зачисленной в его контуберналии, он ничего не обещает: если будет решено, что вождю гладиаторов надлежит их иметь, он ее не забудет.

Поблагодарив ее еще раз, он прибавил несколько слов, которые должны были обозначать, согласно греческой грамматике, ласку и благосклонность, но произнес их сурово и печально. Затем он попрощался с ней и вернулся в свою палатку.

Девушка осталась неподвижной, как статуя, на своем месте, провожая глазами Спартака, пока он не исчез внутри палатки, и долго еще глядела ему вслед, затем, придя в себя, глубоко вздохнула и медленно, с поникшей головой пошла в ту часть лагеря, которая у римлян отводилась для союзников; там она приказала своим рабам поставить себе палатку.

– И все-таки я его люблю… – шептала она чуть слышно.

Между тем Спартак велел созвать в свою палатку Крикса, Граника, Борторикса, Арторикса, Брезовира и остальных трибунов, всех выбранных из рядов прежнего штаба Союза, и до глубокой ночи держал с ними совет.

Решения, принятые на этом собрании, были следующие: деньги, принесенные в дар гречанкой-куртизанкой, принять и заказать на них большое количество оружия, щитов и панцирей всем оружейникам соседних кампанских городов, гречанке дать просимое ею почетное звание контуберналия и вместе с другими девятью юношами, которых Спартак выберет из гладиаторских легионов, приписать ее к штату, который будет учрежден при верховном вожде для передачи приказов; двести талантов из шестисот, полученных от Эвтибиды, употребить на покупку уже объезженных коней, чтобы иметь возможность быстрее сформировать кавалерию, численность которой явно была мала по сравнению с многочисленной пехотой – основной силой войска гладиаторов.

Что касается военных действий, то было решено, что Крикс останется с двумя легионами в Ноле и вместе с Граником будет обучать равеннский легион, прибывший в лагерь два дня назад; Спартак с легионом Борторикса соединится с Эномаем у Бовианума и нападет на Коссиния с Варинием раньше, чем они окончательно сформируют новое войско.

Поэтому на заре следующего дня Спартак во главе легиона вышел из лагеря и через Кавдиум направился к Алифам; сколько его ни упрашивали Эвтибида и Мирца, чтобы он их взял с собой, он не согласился. Он объявил им, что предпринимает даже не поход, а только военную прогулку и скоро вернется. Обе женщины должны были оставаться в лагере и ждать его возвращения.

Когда Спартак прибыл к Бовиануму, он нашел, что Эномай, которому надоело сидеть в лагере под городом, уже два дня как снялся с лагеря и, оставив Коссиния в Бовиануме, направился к Сульмо, где, как ему донесли разведчики и шпионы, находился, набирая войска, Вариний, которого он и надеялся атаковать и победить.

Однако случилось то, чего ограниченный ум германца не мог предвидеть, а именно что Коссиний на следующий день после ухода Эномая тихонько вышел из Бовианума и двинулся по следам гладиаторов с явным намерением ударить им в тыл, едва они встретятся с Варинием.

Спартак понял всю опасность положения, в которое через несколько дней попадет Эномай, и после лишь шестичасового отдыха, данного легиону, бросился по следам Коссиния, опередившего его на два дня.

Но Коссиний, старый незадачливый солдат, боявшийся нарушить существующие обычаи, шел правильными дневными переходами в двадцать миль каждый, а Спартак в два перехода, свыше чем в тридцать миль каждый, нагнал его возле Ауфидены, атаковал, нанес ему тяжелое поражение и преследовал с таким упорством, что Коссиний, вне себя от стыда и отчаяния, бросился в ряды гладиаторов и там оставил свою жизнь. А Спартак, продолжая и на следующий день свое быстрое наступление, прибыл вовремя, чтобы превратить в победу поражение, угрожавшее Эномаю, который между Маррувиумом и Фуцинским озером завязал бой с Варинием, имевшим под своей командой почти восемь тысяч человек; под натиском римлян гладиаторы уже начали подаваться, когда явился Спартак и изменил судьбу сражения: Вариний был разбит и с немалыми потерями стремительно отступил в Корфиниум.

Дав легионам три дня отдыха, Спартак снова двинулся в поход и, опять перейдя Апеннины возле Ауфидены, явился в Сору, которой и овладел без сопротивления; здесь он не совершил никаких насилий, а только освободил находившихся там рабов и гладиаторов и вооружил их.

Потом он стал кружить по всему Лациуму. Два месяца он потратил на посещение городов Анагнии, Арпинума, Ферентинума, Касинума, Фрегелл и, пройдя Лирис, овладел Норбой, Суэсса-Помецией и Привернумом, к великому ужасу римлян, которые видели приближение разбойника к своим воротам.

Во время этих набегов Спартак собрал столько рабов и гладиаторов, что за два месяца успел сформировать еще два легиона и полностью их вооружить. Однако он был настолько благоразумен, что отгонял всякую мысль о нападении на Рим. Он знал, что двадцати и даже тридцати тысяч бойцов, которыми он мог бы располагать, вызвав к себе свои легионы из Кампании, было бы для этой цели слишком мало.

Между тем, с одобрения Сената, Публий Вариний набрал среди пиценов много солдат, получил из Рима новые подкрепления и, горя желанием смыть позор понесенных поражений, в конце августа выступил из Аскулума. Во главе восемнадцати тысяч бойцов, большими переходами он двигался против Спартака. Спартак, дошедший в эти дни до Террацины, услыхав о приближении Вариния, двинулся ему навстречу и нашел его стоящим в лагере у Аквинума. Накануне сентябрьских ид (12 сентября) оба войска сошлись и вступили в решительное сражение.

Длительной и кровопролитной была битва, но к вечеру римляне начали сдавать, колебаться… и очень быстро, под бешеным натиском гладиаторов, были вынуждены бежать. Последний натиск был так силен, что легионеры пришли в полное расстройство, и победители учинили среди них жестокую резню.

Вариний отчаянно боролся за поддержание чести римского имени и долго сопротивлялся, но, раненный Спартаком, должен был оставить в его руках своего коня и благодарить богов за то, что ему чудом удалось спастись. Свыше четырех тысяч римлян погибло в этом кровопролитном сражении. Гладиаторы овладели оружием, обозами, квартирным инвентарем, знаменами неприятельских легионов и даже ликторами, которые обычно шли впереди претора.