— Нет, — помотала я головой.

— Бульон вам не понравился? Я завтра сварю другой. Только скажите, какой. Сейчас дома достаточно продуктов. Вы даже можете выбирать, что поесть! — кивнула Мелли.

— Бульон хороший.

— Тогда почему вы ничего не едите?

Я посмотрела на чай. От него поднимался лёгкий пар. Пахло мятой и дешёвым молоком. Пить хотелось так, что сводило горло. Но я представила, как буду давиться, как вода прольётся на сорочку, как потом простыня намокнет. А потом Мелли будет одна, в темноте, поворачивать меня, кусая губы от напряжения и страха, что хозяйка услышит скрип кровати.

— Меня тошнит, — прошептала я свою отговорку.

Мелли тревожно нахмурилась, протягивая руку к моему лбу.

— Из-за лекарства? Да? — спросила Мелли, глядя на пузырёк.

— Наверное, — соврала я.

— Тогда нужно позвать лекаря.

— Не нужно.

— Госпожа Флорис…

— Я просто хочу спать, — простонала я, мечтая, чтобы она перестала настаивать.

Мелли не двигалась. Потом осторожно взяла чашку, звякнув ложкой о фарфор.

— Хотя бы один глоток. Ну совсем маленький глоточек… Он придаст вам силы…

— Нет, — шепнула я, отвернувшись от ложки.

— У вас губы потрескались, — прошептала Мелли.

Я отвернулась к стене, пряча лицо в подушку настолько, насколько это получалось при моей почти полной неподвижности.

Она постояла возле кровати, не понимая, что делать. Тишина между нами была густой, наполненной тем, о чём мы не говорили.

— Вы боитесь пить, — тихо произнесла она.

Я ничего не ответила. Потому что это была правда. Я боялась стать обузой. Боялась, что каждая капля воды обернётся для неё очередным ударом и криками матери.

Мелли опустила чашку обратно на блюдце.

— Я приду ночью, — прошептала Мелли, вздыхая.

— Ты не придёшь, — ответила я, зная ответ заранее.

— Приду, — упрямо твердила Мелли.

— Мама даст тебе ещё десять поручений.

— Я всё сделаю быстрее.

— Не надо. Мелли. Прошу тебя. Не надо, — прошептала я, чувствуя, что сейчас расплачусь. — Лучше отдохни… Я… я потерплю…

— Надо.

— Ты не можешь не спать совсем, Мелли. Ты упадёшь. Мама тебя загоняет!

— Я справлюсь.

— Мелли…

— Я не позволю вам лежать и терпеть. Это неправильно!

Она сказала это почти сердито, с той самой упрямой злостью, с которой цепляются за жизнь загнанные животные. Глаза у неё блестели в полумраке.

Я посмотрела на её тонкие, забинтованные пальцы.

— Ты не виновата.

— Но я могла бы…

— Не могла.

— Я должна была.

— Послушай! — не выдержала я. — Ты и так одна обслуживаешь весь дом! Бегаешь по поручениям! Занимаешься стиркой! Помогаешь на кухне! Тебе нужно отдыхать…

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Мелли закусила губу, так что на ней выступила белая полоска. Я протянула руку и слабо коснулась её запястья. Кожа была горячей, пульс бился часто и неровно.

— Я не сержусь на тебя. Ни за лекарство, ни за бельё, ни за то, что ты не успеваешь расчесать мне волосы. Я всё понимаю, — мой голос треснул, а я попыталась удержать слезы.

— Но вам же неприятно лежать на мокром, — прошептала Мелли, проверяя простыни рукой.