Если бы я действительно умела двигать вещи одним желанием, я бы не лежала сейчас и не просила маленький флакон подползти ко мне, как дрессированную собаку.

Я вспомнила лицо Мелли в ту первую ночь. Её ладонь, показывающую расстояние между моим телом и матрасом. Простыню, которая сама расправилась подо мной.

Одно происшествие ещё можно было списать на боль, страх и лекарскую магию. Два — уже сложнее.

Значит, внутри меня действительно могло быть что-то, способное двигать предметы. Только сейчас этой силы не хватило даже на то, чтобы протащить маленький флакон через стол.

А ведь еще несколько дней назад я думала о балах, о море, о мужчине, которого я смогу полюбить. О том, что мечтаю научиться танцевать, как Глория Вандер.

Когда-то в том мире я мечтала танцевать. Я чувствовала, что это мое призвание. И упрашивала родителей отдать меня на танцы. Но на танцы меня нужно было возить. А это время. Поэтому после трех недель занятий мать забрала мои документы. У родителей не было времени. Студия находилась далеко от дома, а одну меня не отпускали.

Я выучилась на технолога. И даже нашла работу. В тот день, когда я попала в этот мир, я как раз шла записываться в танцевальную студию для взрослых. Я смутно помню, что было. Словно кто-то стер память о моей смерти там, чтобы я могла очнуться здесь.

И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.

Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.

Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.

Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом — к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После — снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.

День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.

К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.

Но вошла мама.

На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.

В руках она держала письмо.

Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.

Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.

Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.

А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки.