— Сомнительное предприятие⁈ Это мои ноги! — крикнула я. Голос сорвался, стал хриплым. — Это моя жизнь!

— А у твоей сестры трое детей! — воскликнула она, словно это был неопровержимый аргумент, снимающий с неё всю ответственность. — Её дом собирались отобрать. Ты представляешь, какой это позор? Дети оказались бы на улице! Нищие! Без крыши над головой!

— Пусть её муж перестанет играть! — выпалила я.

— Не будь жестокой. Эвелин и так наказана своим браком.

Я смотрела на мать. На женщину, которая родила меня. Кормила. Учила ходить.

— А я чем наказана?

Она отвела глаза. Впервые за этот разговор она не выдержала моего взгляда.

— С тобой произошло несчастье.

— И поэтому деньги, выплаченные за это несчастье, нужно отдать Эвелин? — закричала я так, что задрожали стекла в окнах.

— Твоя бедная сестра очень страдает. К тому же у нее дети! Ты о них подумала? Ты должна быть великодушной! Ей сейчас эти деньги нужнее.

Кажется, именно в этот момент что-то во мне сломалось. Не позвоночник. Тот уже был сломан. Сломалось что-то другое. То, что до сих пор продолжало ждать от неё невозможного. Надежда на материнскую любовь. На защиту. На справедливость.

— Нужнее? — переспросила я. Голос стал тихим, ледяным.

— Её семью, её честь и репутацию ещё можно спасти, — пояснила мама, глядя на меня так, словно не ожидала от меня такой реакции.

— А меня что? Нельзя? — процедила я сквозь зубы.

Мама молчала. Её губы плотно сжались.

— Ответь! — добавила я, глядя ей прямо в глаза.

— Не заставляй меня произносить жестокие вещи, — прокашлялась она. — Тебе очень неприятно будет их слышать. Поэтому лучше подумай, что ты хочешь на ужин?

— Ты уже их произносишь. Каждым своим словом, — прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Она сжала губы еще сильнее, побелев. И тут в ее глазах вспыхнула решимость.

— А теперь подумай сама! С тобой несчастье уже произошло. Факт свершился. А жизнь Эвелин ещё можно вернуть в прежнее русло. Вернуть достоинство. Дом.

— Моё лечение тоже могло вернуть мою жизнь! — закричала я в ответ.

— Могло. А могло не вернуть. Ты предлагаешь поставить под угрозу троих детей ради сомнительной возможности? Ради того, чтобы ты, возможно, сделала пару шагов? Даже если ты будешь после этого ходить с тростью, хромая на обе ноги, как тётя Дженнифер, когда её разобрал паралич, у тебя не будет ни единого шанса выйти замуж!

— Но у меня будет шанс выйти на улицу! — спорила я. Хотя в душе я понимала, что деньги потрачены. И спорить уже бессмысленно. Но боль и злость рвались из меня, и я понимала, что не могу их удержать.

— Это не их деньги, — произнесла я, глотая слезы.

— Это семейные деньги, — поправила мама. — И семья распоряжается ими по своему усмотрению. Я уже уточнила это у представителя. Так что всё законно.

— Их выплатили за мою кровь. За мою боль.

— Флорис! — с упрёком воскликнула мать.

— За мою спину. За мои ноги. Не за долги её мужа! Не за её позор!

Мама побледнела. Её лицо исказилось гримасой отвращения.