Я просыпаюсь со вздохом.

В комнате темно, единственным звуком является низкое гудение кондиционера, пока я смотрю в потолок. Моя грудь поднимается и опускается, как будто я бежала.

Я не там.

Меня там нет.

Сглатывая, я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться направо.

Мое тело напрягается.

Не то же самое.

Это не одно и то же.

Но я не могу отвести взгляд от обнаженного тела, которое приветствует меня.

Черный балдахин.

Голая спина.

Звук, срывающийся с моих губ, звучит скорее по-звериному, чем по-человечески. Подступает тошнота, и я сползаю с кровати, пятясь, пока не ударяюсь о стену и не соскальзываю вниз.

Дом шевелится на кровати, его рука тянется к пустому месту, когда он поворачивается лицом в мою сторону. Я задерживаю дыхание, ожидая, пока он успокоится.

Ему не нужны мои кошмары в дополнение к его собственным. Не сегодня.

Моя голова ударяется о стену, когда я смотрю в окно. Я проспала, по крайней мере, несколько часов, больше, чем спала с тех пор, как мы уехали на Сицилию, темнота за окном подсказывает мне, что мы, вероятно, пропустили ужин.

Я борюсь с собственным дыханием, пытаюсь успокоиться, но головокружение в моей голове только усиливается, пока я не начинаю трястись.

Мне нужен воздух.

Я, спотыкаясь, направляюсь к двери, останавливаясь только для того, чтобы подобрать с пола свои кинжалы, прежде чем вслепую броситься по коридору.

Мир снаружи так тих, что его можно услышать только ночью. Некоторые называют это «часом ведьм». Я вторгаюсь в это тихое пространство, мое дыхание прерывистое и хриплое, когда я выхожу на улицу. Теплый итальянский воздух целует мое лицо, смахивая липкость тех минут паники, когда тошнота, сжимающая мой желудок, начинает отступать.

Я делаю еще несколько шагов во внутренний двор, оглядываясь на вид, который простирается передо мной на многие мили.

Океан приветствует меня с одной стороны, темный и сверкающий под немногочисленными звездами, усеивающими чистое ночное небо. С другой стороны, насколько хватает глаз, тянутся ряды деревьев, идеально посаженных узорами и цветущих маленькими белыми цветами, которые со временем превратятся в оливки, готовые к сбору поздней осенью.

Я начинаю идти в том направлении, крепко сжимая свои ножи, пока лавирую туда-сюда, растворяясь в знакомом сухом древесном аромате. Пахнет воспоминаниями — долгим жарким летом, проведенным на пробежках по рощам в нашем собственном поместье, в нескольких часах езды к югу, в Рагузе.

Целую жизнь назад.

Я начинаю набирать скорость, мои ноги упираются в твердую землю, пока я не перехожу на бег, перелетая через ветки и листья, которые царапают подошвы моих ног. Я мчусь через рощу, петляя между рядами деревьев, пока мне не приходится остановиться, мои легкие отчаянно нуждаются в воздухе.

Я жду ровно столько, сколько нужно, прежде чем снова взлететь, мои волосы цепляются за низко свисающие ветви. Моя энергия иссякает слишком рано, и я перехожу на шаг, тяжело дыша.

Деревья шелестят, и моя рука сжимает ножи. Медленно я кладу один в ладонь.

Я разворачиваюсь, моя рука взлетает, и острие моего кинжала едва не попадает в лицо Люку, когда он выскальзывает из пределов досягаемости так же плавно, как раньше на тренировочных матах.

Я отдергиваю его, тяжело дыша. — Testa di cazzo, Лучиано. Я могла бы убить тебя! Что ты вообще здесь делаешь?

Он только засовывает руки в карманы, выглядя совершенно беззаботным. Но его глаза блестят. — Вряд ли. Ты давно не практиковалась, маленькая ворона. И ты подняла на уши все меры безопасности вокруг виллы своей маленькой вечерней пробежкой.

Раздраженная правдивостью его слов, я отворачиваюсь от него. — Я скоро вернусь.

— Сразись со мной.

Медленно поворачиваясь, я пристально смотрю на него. — Что?

Он указывает на пространство вокруг нас. — Ты и я. Как в старые добрые времена. Прямо здесь.

Я усмехаюсь, но что-то трепещет в моей груди. — Сейчас середина ночи, Люк.

Он только подходит ближе, его голос становится тихим шепотом, когда он поднимает мои волосы в руке, наматывая их на палец, прежде чем позволить им соскользнуть с лица. — Итак? Ты здесь. Я здесь. И у тебя, кажется, есть избыток энергии, которую нужно сжечь.

Он делает паузу. — Если, конечно, ты не хочешь заняться чем-то другим. Я одинаково буду счастлив и тому, и другому.

В его словах нет жара. Его пристальный взгляд скользит по мне, оценивая. Ищущий. И его губы сжимаются при моем выражении лица.

Лучиано Морелли ничего не упускает.

— Значит, это спарринг, — говорит он немного чересчур мягко. — Или мы могли бы поговорить о том, что заставило тебя примчаться сюда так, словно адские гончие гнались за тобой по пятам.

Вместо этого я бросаю ему кинжал, и он хватает его в воздухе.

Выпендрежник.

Я прыгаю, но он готов, отталкивает меня и делает низкий выпад, который я вижу за милю. Выскальзывая, я бросаю на него непристойный взгляд. — Не поддавайся мне.

— Так случилось, что ты мне нравишься целой и невредимой. — Он легко уклоняется от стремительного движения, от ударов ножей, когда танцует в ответ. — И что бы ты ни говорила себе, тебе нужно попрактиковаться.

— Задница. — Я набираю скорость, пока наши ножи не сталкиваются с металлическим лязгом. Он только ухмыляется, наши лица в нескольких дюймах друг от друга.

— Черт возьми, — шепчет он. — Я скучал по борьбе с тобой, Катарина.

От его слов у меня внутри все переворачивается, но я все равно отталкиваю его. — Лесть тебе не поможет, все равно окажешься на спине.

Он шевелит бровями. — Обещаешь?

И смех вырывается из моего горла, прежде чем я успеваю его остановить. — По крайней мере, сначала потанцуй со мной.

Он более чем соответствует моему вызову. Мы двигаемся вверх и вниз по тропинке, пока я пытаюсь поймать его. Но… он прав. У меня давно не было практики.

Он проскальзывает мимо моей защиты, и я замираю, когда его рука обхватывает мое горло. — Полагаю, победа за мной. В настоящем бою ты была бы мертва.

Я сглатываю, когда его дыхание обжигает мою шею. И его губы касаются моей обнаженной кожи, рубашка, которую я надела, достаточно велика, чтобы обеспечить ему легкий доступ. — Люк.

Жар. Так много жара, когда его ладони ложатся на мои плечи. Медленно он проводит ими вниз по моим рукам, прижимаясь к спине.

Я позволяю себе расслабиться, когда он поднимает мою правую руку. — Здесь ты слишком поднимаешь локоть для блока.

Я молча киваю, вдыхая, когда его рука скользит к моему животу. — А другая рука — слишком напряжена. Делай это более расслабленно, и тогда движения будут более плавными.

— Вернемся к основам, — шепчу я.

Затем он поворачивает меня, мое тело прижимается к его телу. — Нам всем иногда приходится возвращаться к основам, маленькая ворона.

Я смотрю на него снизу вверх. — Ты ведь тоже не спал, правда?

Он молча качает головой.

Я беру его руку в свою, подношу к своему лицу. Все еще покрытую шрамами, постоянное воспоминание о той ночи, когда он выкопал меня из земли. — Ты никогда не сдавался.

Я говорю не об этом, и он это знает. У него перехватывает горло. — Я выполняю свои обещания.

Он не двигается, когда мои руки скользят к его рубашке, и я задираю ее. У меня сжимается горло при виде двух ярко-красных шрамов. — Я думала...

Руки смыкаются на моих. Накрывая эти шрамы, эти воспоминания о нем, лежащем на земле, ползущем ко мне, к Алессии.

— Потребуется нечто большее, чем небольшой порез, — мягко говорит Люк, — чтобы забрать меня у тебя, Катарина.

Влага из моих глаз стекает на щеки. — Ты никогда не сдавался. Ты вытащил ее.

Я беру его за щеки, когда он пытается отвести взгляд. — В конце концов, мне помогли.

Эми. Он ушел, оставив ее там, чтобы спасти Алессию.

На его лице написано чувство вины, и я проглатываю этот внезапный, иррациональный страх.

Я знаю, каково это — оказаться запертой в безвыходной ситуации. Как легко могут развиться чувства. И даже мысль об этом кажется невыносимой, мысль о том, чтобы потерять его таким образом...

Я набираю в грудь воздуха, чтобы спросить, но теплые губы накрывают мои. Люк целует меня нежно, благоговейно, прежде чем отстраняется, как всегда, читая мои мысли. — Нет. Есть только одна женщина, которую я люблю, и она стоит прямо сейчас передо мной.

— Люк...

— Я люблю тебя, — яростно говорит он. — И я буду продолжать любить тебя. Во все твои хорошие дни, в твои плохие дни и каждый день между ними. Я люблю твои тени, твои границы и каждую твою гребаную частичку тебя, маленькая ворона.

Он смахивает мои слезы. — Каждая частичка моего израненного сердца принадлежит тебе.

А потом он улыбается мне. — Мои соболезнования.

Я давлюсь смехом, а затем его губы снова оказываются на моих. В его прикосновении нет ничего агрессивного, оно почти любопытное. Вежливый вопрос, а не сильный напор.

Я та, кто направляет. Я целую его в ответ, сначала нежно, наслаждаясь ощущением его прикосновения, когда мои руки скользят к его лицу, и я притягиваю его ближе, обвивая рукой его шею. Руки Люка скользят по моей спине, пальцы запускаются в мои спутанные волосы, и я подталкиваю его назад, вслепую ища, пока его спина не ударяется о ближайшее дерево.

Когда я отрываю губы, прижимая их к его щеке, ниже, его руки сжимают мои бедра. — Кэт. Мы не обязаны...

Мой голос тверд. — Он не сможет забрать это у нас.

Эта связь, это ощущение...

Они и так взяли слишком много.

Больше нет.

Хватка Люка усиливается при моих словах. Он открывает рот, но я прижимаюсь своими губами к его губам, мои пальцы двигаются к пуговицам на его рубашке, прежде чем я отстраняюсь, чтобы сделать вдох. — Я оставлю это на тебе?

Он только кивает, его глаза следят за движением моих пальцев, когда я расстегиваю пуговицы на своей рубашке и сбрасываю ее, позволяя ей упасть на землю.

Он ничего не говорит, пока я стою там, обнаженная перед ним под звездами. Его карий пристальный взгляд скользит по мне, задерживаясь на белом шраме, обезображивающем мою грудь.

Моя рука инстинктивно поднимается, но он ловит ее. — У всех нас есть шрамы. Твои — часть твоей истории, Кэт. Каждая частичка тебя прекрасна для меня.

Он проводит по ней пальцами, проводит по следу губами, когда я погружаюсь в него. Он меняет наши позы, прижимая меня спиной к дереву, когда его губы движутся ниже.

Ниже.

Его руки обхватывают мои бедра, когда он поднимает меня, мои ноги закидываются ему на плечи. Я уже влажная, дрожу от желания, когда он касается губами моей киски. И мои руки запутываются в его волосах, прижимая его к себе, мой рот открывается в беззвучном крике, когда он проводит языком по моему центру.

Раз, другой. Снова, и еще раз. Он быстрыми движениями проводит по моему клитору, его зубы задевают чувствительный бугорок, а руки опускаются на мои бедра, удерживая меня неподвижно.

Наше дыхание — единственный звук, тихие, дрожащие стоны, которые он извлекает из меня, мелодия, с которой он работает, поглощая меня. — Люк, я хочу...

Мои слова обрываются, тело содрогается в конвульсиях, когда он нежно прикусывает мой клитор.

— Тебя. Сейчас.

Он откидывает голову назад, его губы и подбородок сияют. Его глаза сверкают, глядя на меня. — Я не пробовал тебя несколько месяцев. Я еще и близко не закончил.

Моему дрожащему телу требуется больше усилий, чем у меня есть, чтобы прижаться к нему. Толкать его вниз, пока он не ляжет на спину, а я не переползу через него, расстегивая пуговицы на его брюках, когда он приподнимает бедра, и я стаскиваю их.

Я провожу пальцами по нижней стороне его бархатного ствола, уже твердого и отяжелевшего, и он шипит, когда я играю с металлическими выступами, обрамляющими его член. — Это закончится очень быстро, если ты будешь продолжать в том же духе, маленькая ворона.

Я провожу языком по головке его члена, неторопливо пробуя его на вкус, когда его бедра приподнимаются, и он ругается. — Терпение — это добродетель, Лучиано.

Но прошли месяцы. Месяцы без него, без этого. Поэтому я больше не дразнюсь, поднимая бедра, пока не оказываюсь нависшей над ним, и моя киска скользит по головке с мучительной чувствительностью, пока я медленно не опускаюсь дюйм за дюймом, ощущая, как он входит в меня, толстый и твердый, заполняя, продвигаясь всё глубже, пока мне не приходится двигать бедрами, чтобы принять его полностью.

Он следит за каждым движением, его глаза прикованы к моему лицу, когда я со стоном откидываю голову назад, и он погружается в меня до дна. Его пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня на месте. — Подожди.

Тяжело дыша, я смотрю на него сверху вниз. Его руки скользят вверх по моим бедрам, касаются моих ноющих сосков, и я наклоняюсь вперед, чтобы поймать его губы, прежде чем начать раскачиваться.

Наше дыхание смешивается, горячее и влажное, когда мы двигаемся вместе плавными движениями, мои бедра двигаются по нему. Люк прикасается ко мне везде: к моим плечам, груди, животу, прикасается, словно напоминая, где я нахожусь.

Я не забываю.

Его пальцы находят мой клитор, пощипывая и щелкая, и мое освобождение обрушивается на меня почти неожиданно, когда моя спина выгибается, и я сжимаюсь на нем. Люк следует за мной через край с моим именем на губах, его бедра приподнимаются, наполняя меня жаром и им самим.

Мы пользуемся моей рубашкой, чтобы привести себя в порядок, прежде чем он ложится на прохладную землю, а я ложусь на него. Мы тихо лежим, оба глядя в небо.

Он ничего не говорит. Он просто... ждет.

И слова приходят. Сначала тихо. А потом еще, пока я почти не запинаюсь о них, его рука гладит вверх и вниз по моей спине, вытирает лицо, когда воспоминаний становится слишком много.

И когда я заканчиваю, энергия вытекает из моего тела, Люк только прижимает меня ближе. Он прижимает мою ладонь к своей груди, чтобы я могла почувствовать биение его сердца.

Реальный.

И я медленно погружаюсь в сон.