На Эвелин были джинсы и тёплый норвежский свитер. В таком виде она и ковыляла на костылях через зал ожидания аэропорта Лейпциг/Галле.

Вообще-то Фло должен был везти её в Вену в инвалидном кресле — но позволить себе подобную слабость она не желала. Пуля, засевшая в бедре, задела артерию, однако ни кости, ни сухожилия не пострадали. И рана в боку оказалась всего лишь касательной — мякоть. Правда, крови она потеряла немало. И всё же после ночи в реанимации и трёх суток под наблюдением её этим утром выписали — под собственноручную расписку об отказе от дальнейшего лечения.

Врач, конечно, советовал возвращаться домой поездом, а не самолётом, но трястись бесконечные часы на рельсах ей совсем не хотелось.

Фло как раз подходил от стойки регистрации.

— Багаж сдали. Вот наши посадочные. — Он сунул бумаги в нагрудный карман куртки.

— Пуласки наверняка уже здесь. Кофе перед досмотром? — Она кивнула в сторону кафе, откуда тянуло свежей выпечкой.

— Всегда.

В кафе их ждали Пуласки, его дочь Ясмин и её подруга Нина. Они сидели за большим столом у окна, из которого открывался вид на лётное поле.

Пуласки потягивал чёрный кофе.

— Только что сел самолёт AUA.

— Может, как раз наш, — заметила Эвелин, прислоняя костыли к стеклу. — Но время ещё есть.

Она опустилась на стул рядом с Ниной, и все сделали заказ.

— Прогуливаете школу? — спросила Эвелин, когда официант принёс капучино, ещё одну чашку чёрного, горячий шоколад и пирожные.

Нина поморщилась.

— Не совсем. Взяли себе выходной.

— А мама как?

Нина покосилась на Пуласки. Тот покачал головой и взял объяснения на себя:

— После того, что случилось на вилле, мы с матерью Нины, конечно, крепко поссорились, но…

— Она вообще скандал закатила страшный, — вставила Нина.

— Но я с ней поговорил начистоту, — вздохнул Пуласки. — Мы с Ниной раскрыли убийство её отца. Это её отрезвило, и теперь девочкам снова разрешено видеться.

Нина посмотрела на Эвелин.

— И, кстати, спасибо, что вы меня спасли.

На ней был поддерживающий корсет, губы и щёки ещё слегка припухли, а на запястьях по-прежнему виднелись красные полосы.

— Да, спасибо, — выдавила и Ясмин.

Эвелин улыбнулась, наигранно нахмурив брови:

— Это вас старший комиссар Пуласки заставил так сказать?

Обе залились краской.

— Мы бы и сами сказали, — пробормотала Ясмин. — Хотя отец, конечно, прочитал нам такую нотацию, что мало не показалось.

— И поделом! — буркнул Пуласки.

Эвелин со стоном наклонилась к девочкам:

— Если нам когда-нибудь снова доведётся вместе расследовать дело…

— Чего не случится! — перебил её Пуласки.

— Но если вдруг… — невозмутимо продолжила она, — давайте лучше согласовывать действия. Договорились?

— Договорились, — улыбнулись подруги.

Эвелин оглядела Пуласки. Он был гладко выбрит и на сей раз надел к рубашке и пиджаку ещё и галстук.

— С чего это вы так нарядились?

— У него свидание, — шёпотом, прикрыв рот ладонью, сообщила Ясмин.

— Серьёзно? С кем же?

— С госпожой доктором Соней Вильхальм, — ответила Ясмин за отца.

— С той психотерапевтом из Маркклееберга? — уточнила Эвелин.

— Да, в очередной раз, — проворчал Пуласки.

Ясмин ткнула его кулаком в плечо:

— Только не облажайся на этот раз.

Ладони Пуласки всё ещё были иссечены льдом, и Эвелин заметила, что обручального кольца он больше не носит. На пальце осталась лишь бледная вмятинка.

— А что с Микаэлой Суковой? — сменил тему Пуласки, намекая на их последнее общее дело — то самое, со скорпионьими татуировками.

— Держится молодцом. Через три месяца выйдет условно-досрочно.

Пуласки кивнул.

— У вас, я смотрю, слабость к женщинам-преступницам.

— Это вы к чему?

— Ну как же: Микаэла Сукова, а до неё Сибилла Воска. (отсылки к романам: «Лето возмездия» и «Осень возмездия).

Новый намёк — на этот раз на их первое совместное дело, на круизном лайнере. Он покачал головой.

— А теперь? Я разговаривал с прокурором Клеменсом. Он мне сказал, что женщины упрямее вас в жизни не встречал.

Фло подался вперёд:

— Это он к чему?

— А к тому, — пояснил Пуласки, — что у вас обоих новое дело.

Фло наморщил лоб и взглянул на Эвелин:

— Новое дело?

— Дело вот в чём, — продолжал Пуласки. — Клеменс собирался предъявить Михаэлю Коттену обвинение в пяти убийствах, но Эвелин чётко и ясно дала понять, что до этого он убил Йоханна Вульфа в Вене. И Михаэль теперь хочет, чтобы её адвокатская контора взяла на себя его защиту — в Вене.

Эвелин пожала плечами:

— Кто первый встал — того и тапки.

— И ты правда возьмёшься? — спросил Фло.

— Я? Мы! — поправила она. — В конце концов, он спас нам всем жизнь.

Фло задумчиво нахмурился:

— Слушай, а Михаэль теперь всё-таки «он» или «она»? И останется ли она Кристиной?

— Если бы всё было так просто, — вздохнула Эвелин. — Когда я впервые поговорила с настоящим Михаэлем, он рассказал мне о своих противоречивых чувствах. Узнав от отца истинную судьбу сестры и матери, он не может отделаться от вопроса: хотел ли он на самом деле жить дальше как женщина — или лишь как замена сестре? Йоханн Вульф ведь поддерживал его именно в этом. А без Вульфа он, возможно, отыграет всё назад.

— А фон Коттену уже не суждено узнать, какое решение примет его раздираемый сомнениями сын, — пробормотал Фло.

Эвелин кивнула.

— И, кстати, у самого фон Коттена чувства к Михаэлю были не менее двойственными. Сына он любил — но его эго неизменно хотело сделать из него кого-то другого, не того, кем он был на самом деле.

— Тут столкнулись две крайности, — проворчал Пуласки.

Эвелин заметила, что Нина замолчала, отвернулась и смотрит в окно. Она тронула её за плечо и понизила голос:

— Я не очень-то горжусь тем, что защищаю преступников. И понимаю, тебе этого не принять — Михаэль убил твоего отца, и ты больше всего на свете хотела бы, чтобы он за это горел в аду… Но поверь мне: он уже давно горит — каждый день, и так будет до конца его жизни. Я лишь хочу, чтобы и его версию этой истории кто-то услышал.

— Да всё нормально. — Нина тыльной стороной ладони смахнула слёзы. — Кто-то ведь должен этим заняться — почему не вы? В конце концов, изначально вы и были его адвокатом. К тому же в тот вечер я своими глазами видела, как он умирал, как его откачивали, — и насмотрелась столько ужаса и насилия, что мне хватит.

Ясмин придвинулась ближе и обняла подругу за плечи.

— Мы долго об этом говорили, и я уж позабочусь, чтобы Нина смотрела вперёд. Правда?

Нина оторвала взгляд от лётного поля и снова улыбнулась.

— Вот и хорошо, — сказала Эвелин. — А что будет с женой Рихарда фон Коттена?

Все посмотрели на Пуласки. В отличие от самого фон Коттена, разбившегося при падении с балюстрады, Петера Вермана, захлебнувшегося собственной кровью, и дворецкого Эдвина, погибшего от смеси препаратов, Лилиана пережила ту ночь на вилле — с ножевой раной, а Михаэль — с несколькими переломами.

— Её дело передадут в суд. И если он сочтёт, что убивая дочь, няню и дворецкого она была невменяема, её поместят в психиатрическую клинику.

— Там ей наверняка будет лучше, чем в доме фон Коттена, — заметила Эвелин.

Дом теперь стоял пустым: повариху, шофёра и медсестру обвинили в укрывательстве и пособничестве пыткам и покушению на убийство.

Эвелин взглянула на часы и махнула официанту. Пора было идти.

Когда Эвелин уже сидела рядом с Фло в самолёте AUA, она просматривала утренний выпуск венской газеты, который ей сунули при посадке.

«Хайнрих фон Коттен подал в отставку с поста начальника департамента юстиции».

Она покосилась на Фло и заметила, как тот широко ухмыляется. От Островского, с которого уже сняли отстранение, они вчера узнали, что за время их отсутствия в Вене произошло немало.

Лицензию ей вернули. Психиатр доктор Томас Нагорски и его мать Оливия, заведующая клиникой пластической хирургии, были арестованы: они знали и о подмене личности Михаэля, и о тайном пристанище Лилианы — и помогли всё это устроить. И теперь, несмотря на отставку Хайнриха фон Коттена, против него тоже возбудили дело — за дачу взяток и манипулирование иностранными политиками.

Фло в Вене предстоял допрос в уголовной полиции по делу о гибели сестры Бригитты, однако после анализа ДНК было уже точно установлено: убил её Петер Верман.

Островский был в своей стихии и поднимал столько пыли, что газеты сообщали всё о новых и новых обвинениях против клана фон Коттенов. А фотографии переводов чёрных денег, которые Эвелин уже передала Островскому, стали последним гвоздём в крышку гроба этого предприятия.

Но одно дело ей оставалось ещё уладить. Только позавчера она отправила жене Геральда Дрёгера эсэмэску: пусть муж потерпит в тюрьме совсем немного — у неё хорошие новости насчёт его освобождения. Теперь она быстро набирала следующее сообщение.

— Выключите, пожалуйста, телефон, — попросила её стюардесса.

— Да, конечно. — Эвелин на секунду подняла глаза. — Только допишу вот это, короткое.

«Передайте, пожалуйста, вашему заключённому Михаэлю Коттену, что его скоро освобождают. Срочно! Спасибо».

Сообщение ушло старшему инспектору Ганзеру, который всё ещё отвечал за то, что Геральд Дрёгер сидел в следственном изоляторе под чужим именем.

Дрёгер был, считай, на свободе. Единственное, в чём его можно было упрекнуть, — введение правосудия в заблуждение. Но обвиняемому позволено лгать — и лгать так, что только держись. А его жена, разумеется, имела полное право принять деньги от Рихарда фон Коттена в виде займа, который теперь возвращать никогда не придётся. Это не преступление.

Фло накрыл её руку своей.

— О чём думаешь?

Эвелин не убрала ладонь.

— О том, что всё будет хорошо.

Она выключила телефон, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

После приземления в Вене и возвращения домой, где её бурно встретили кошки, Эвелин тут же села в такси и поехала в контору. Автоответчик был забит. Семнадцать сообщений.

Она задумчиво прокрутила в памяти то, которое почти полторы недели назад оставил ей Геральд Дрёгер из машины перед опущенным шлагбаумом — пытаясь договориться о встрече.

Кто знает, чем кончилось бы это дело, выбери он другого адвоката.

Зажав папку «Михаэль Коттен» под мышкой, она снова взяла такси и поехала прямо в следственный изолятор Йозефштадт. Как всегда, прошла через полузакрытый шлюз к корпусу для заключённых. Пора было вытащить Дрёгера из этой дыры — из изоляции и однообразия предварительного заключения.

Ей не терпелось увидеть его лицо, когда она встанет перед ним и произнесёт:

— Да, господин Геральд Дрёгер, я знаю, кто вы на самом деле! Можете прекратить эту игру — в ближайшие дни вы выйдете на свободу. Осталось уладить кое-какие бюрократические формальности, чем я сейчас и займусь. И последние полтора года, которые отпустили вам врачи, вы сможете провести с женой и обеими дочерями. А первый платёж от фон Коттена? Он, разумеется, остаётся вам.

Однако при оформлении свидания вышла загвоздка. Дама за стойкой бросила взгляд на монитор, отъехала на стуле в сторону и долго с кем-то говорила по телефону.

Эвелин подалась к ней:

— Что случилось?

Наконец служащая закончила разговор.

— Вы что, ещё не знаете?

— Чего я не знаю?

— Михаэль Коттен…

— Это не Михаэль Коттен, — поправила её Эвелин. — Его настоящее имя — Геральд Дрёгер.

— Как скажете. — Женщина ещё раз быстро взглянула на экран. — Он сегодня в обед покончил с собой. В камере.

Кровь отхлынула от лица Эвелин.

— Что? — По жилам пополз невероятный холод. — Но… как? Почему?

— Удавился постельным бельём на оконной перекладине.

— Разве старший инспектор Ганзер не передал моё сообщение?! — крикнула она, невольно вцепившись в стойку.

— Старший инспектор Ганзер? — переспросила женщина. — Он уже два дня как в отпуске.

— А госпожа Дрёгер? Она к нему не приходила? Или хотя бы…

— Приходила. Женщина с этой фамилией хотела к нему — но её не пропустили.

— Почему, ради всего святого?!

— Сам заключённый отказался от свидания. Не захотел её видеть.

Пальцы Эвелин разжались, отпуская стойку. С комом в животе она отвернулась и уставилась в пустоту.

Час спустя Эвелин стояла перед воротами тюрьмы, не замечая проносящихся мимо машин.

Ей отдали прощальное письмо Геральда Дрёгера — адресованное ей. Теперь она развернула листок и прочла.

«Простите меня. Я должен был так поступить. Я недооценил то, что творится здесь, внутри, и больше не выдержу ни секунды. Голова забита чёрными мыслями. Я знаю, что скоро умру. К чему ещё тянуть? Жена никогда не должна узнать правду — что я постепенно сломался. Я хочу, чтобы она жила дальше с детьми, и с этими деньгами, в покое и мире, и ни в чём себя не упрекала. Геральд Дрёгер».

Эвелин подняла глаза. Ветер остужал её слёзы. Солнце стояло в зените, пробивалось сквозь пелену облаков и грело лицо.

Зима закончилась.

Для Эвелин — на три четверти года.

Для Геральда Дрёгера — навсегда.

КОНЕЦ КНИГИ