— Благодарю, — произнёс Рихард фон Коттен и опустил трубку на рычаг.

Он сидел в кабинете, не сводя глаз со старомодного телефона с золотым наборным диском, которым пользовался лишь для внутренних звонков по усадьбе. Затем поднял взгляд к окну. Солнце уже село, и пейзаж обратился в тёмно-серую тень. Луг покрыл иней — будто его припорошило тонким снегом. В сгустившихся сумерках едва угадывалась тропинка, что вилась через холм к лесному озеру.

Фон Коттен поднялся и застегнул жилет. Он вспомнил о звонке дворецкого. Гостья прибыла! Что ж, иные хлопоты решаются сами собой — для этого даже из дому выходить не приходится.

Он покинул кабинет и направился в холл, выложенный плиткой в чёрно-белую шахматную клетку. Под потолком мерцали бесчисленные лампочки массивной люстры — настоящего монстра в духе старинных господских домов, которого велел повесить ещё его отец. Громада висела перед широкой изогнутой лестницей, что в середине разделялась надвое и вела налево и направо — в верхние этажи восточного и западного крыла.

Возле комода и стеклянной витрины с охотничьими ружьями для мелкой дичи стояла высокая рыжеволосая женщина. Стройная, изящного сложения, на необычайно высоких каблуках. Она скинула пальто и швырнула его дворецкому так, что тот едва успел подхватить. Под пальто оказалось узкое чёрное платье, плотно облегавшее фигуру.

— Может, и сумочку с книгой у вас принять? — спросил дворецкий ломким голосом.

— Не стоит, Эдвин.

Гостья побарабанила ногтями по сумочке, висевшей на ремешке через плечо. В другой руке она держала небольшой чёрный фотоальбом.

Дворецкий вытаращил глаза:

— Ах, это вы! Простите. Я… я вас совсем не…

— Да, это я, Эдвин. — Она ему улыбнулась. — Приготовьте, пожалуйста, большую гостевую. Возможно, я останусь до утра. Вы с Агатой готовили ужин?

Дворецкий кивнул:

— Жареная форель с пенным соусом из омара и шпинатом.

— Звучит превосходно.

Слуга неуверенно покосился на Рихарда фон Коттена. Тот кивнул.

— Накройте ещё на одного. И пусть Агата хоть раз в жизни постарается всё сделать как следует — пусть прожарит рыбу до хрустящей корочки.

— Слушаюсь.

Рыжеволосая сокрушённо качнула головой:

— Я смотрю, ты и через столько лет всё ещё унижаешь бедную женщину. Удивительно, что она вообще осталась под этой крышей.

— А куда бы она пошла с её-то судимостями? В «Хилтон» или «Уолдорф-Асторию»?

Фон Коттен коротко кивнул дворецкому, и тот скрылся вместе с пальто. Рыжеволосая проводила его взглядом.

— Может, нам всё же пройти в кабинет — там никто не помешает?

— Нет, останемся здесь. Для нашего разговора и этой обстановки вполне довольно.

Фон Коттен поднял глаза на лестничную площадку. В тени, опершись руками на балюстраду, прятался Петер Верман, готовый в любой миг вмешаться. Под пиджаком у него наверняка оружие.

Фон Коттен сделал несколько шагов навстречу гостье. Длинные ресницы, полные, красиво очерченные губы. Он уловил едва ощутимый аромат её духов, сливавшийся с запахом дорогого крема в обольстительную композицию.

— Значит так ты теперь выглядишь.

— Я всегда так выглядела, отец.

Он кивнул, припомнив костюмированный бал в его фирме, на который Михаэль явился в женском обличье. Уже тогда он притягивал взгляды всех мужчин в зале.

— Это и есть та личность, которой ты хотел стать, Михаэль?

— Не называй меня так! Меня зовут Кристина, — поправила она. — Ты, видимо, до сих пор гадаешь: переодетая я или всё это всерьёз?

Фон Коттен скользнул беглым взглядом по линии её декольте.

— Я хорошо помню наши долгие беседы, когда ты, рыдая, изливал мне душу.

— Хотел излить! — снова поправила она. — Только ты никогда не слушал по-настоящему.

— Слушал, — ответил он как можно спокойнее. — Ты всегда был андрогинен, чувствовал себя «in-between». — На этом слове он приподнял брови. — Крайне противоречив, наполовину мужчина, наполовину женщина, и никак не мог окончательно определиться. Но, как я погляжу, теперь тебе это удалось.

— Удалось. И без твоей помощи — вопреки всем твоим стараниям этому помешать.

Голос Кристины стал жёстче.

— У тебя никогда не было ни капли понимания. Успех фирмы был тебе всегда важнее. Я даже удивляюсь, что ты вообще приехал. Тяжело было оторваться от своих венских совещаний?

— Значит, тебя всё ещё гложет эта набившая оскомину тема, — раздражённо обронил фон Коттен.

Как же он ненавидел эти разговоры — не мог их больше слышать и оттого все последние годы безжалостно обрывал на полуслове.

— Ты так ничего и не понял, — сказала Кристина. — Не передать, как я тебя за это презираю. Но наконец-то ты нашёл время меня выслушать.

— Прошу, — вздохнул фон Коттен и сунул руки в карманы брюк.

— Власть, слава и то, как ты подаёшь себя на публику, — всегда было тебе важнее всего остального, — выплюнула она.

— Какая театральность! Мне ужасно жаль, что ты родился в семье успешного бизнесмена, а не в нищей семье художников. Только удивляюсь: отчего все прочие сынки миллионеров не превращаются в таких же зверских убийц, как ты? — Голос фон Коттена снова сделался серьёзным. — В моём положении я попросту не мог всегда быть рядом с семьёй.

— Да дело было вовсе не в этом.

В голосе Кристины зазвенела чистая ненависть.

— Да, мать страдала оттого, что тебя не было рядом — ни в дни рождения, ни в праздники, ни на выходных, она тебя и в глаза не видела. Вечно эти совещания, командировки, переговоры с правлением, лицемерные благотворительные приёмы, на которых нас, точно дрессированных обезьянок, выставляли напоказ публике, пока ты обтяпывал свои делишки. И да, у нас водились деньги, и нас с сестрой по очереди воспитывали лучшие няньки-au-pair. Подумаешь!

— Так в чём же тогда было дело?

— Я же сказала: ты меня никогда не слышал! Мне нужно было, чтобы ты принял меня такой, какая я есть! Мне нужна была твоя любовь!

— Ты моё дитя, как я мог тебя не любить? Твоя мать, твоя сестра и ты — вы всегда были единственными, кто был мне дорог.

— Лицемерный ты ублюдок! Я знаю, почему ты пытаешься всё замять.

Голос её сделался тише.

— Не из любви ко мне, а из страха, что я расколюсь, когда загремлю на нары. Ты боишься, что всплывут многолетние махинации со взятками. Ты трясёшься над малейшим пятнышком на репутации фирмы. Подменив меня этой несчастной бедолагой, ты ещё и Хайнриха, Оливию и всю остальную семью втянул — лишь бы наружу ничего не просочилось.

Голос её снова возвысился:

— Тебе кровь из носу нужно сохранить безупречную жизнь. Только так ты увязаешь в этом дерьме всё глубже.

Она положила альбом на комод и сунула руку в сумочку.

Фон Коттен взглянул наверх, на Вермана: тот шагнул было к лестнице, но незаметным жестом хозяин остановил его — пока не вмешивайся, оставайся наверху.

— Всё было бы куда легче переносить, если бы не умерли мать и сестра, а так… это бесконечное одиночество.

Кристина умолкла и вытянула из сумочки маленький серебристый предмет. Лёгкое движение — и наружу выскользнула красная палочка помады, которой она подвела губы.

Фон Коттен на мгновение заколебался: не открыть ли ей правду о матери и сестре? Но смолчал. Сейчас не время — к тому же он поклялся себе никогда не отягощать этим смятённую, хрупкую душу Михаэля.

— Неужели эта жизнь была настолько ужасной? — спросил он вместо этого.

— Ты хочешь сказать — когда растёшь среди разговоров о том, кого Петер Верман прижмёт следующим, кого сведёт в могилу, какого зарубежного политика выгоднее припугнуть, а какого — задобрить щедрым конвертом?

— Стало быть, я вправе предположить, что бумаги, которыми Иоганн Вульф пытался меня шантажировать, он получил от тебя? — фон Коттен снова поднял взгляд.

Кристина улыбнулась.

— Ты ведь делец старой закалки и так и не сумел до конца избавиться от гэдээровских привычек своего отца. Расписывал каждую копейку — приход, расход, на чёрный день, для подстраховки.

Однажды я зашла к тебе в кабинет — хотела поговорить. Ты был в соседней комнате. До меня доносился твой голос — какая-то сделка в Польше. Сейф стоял открытым, и я случайно увидела внутри твою записную книжку. Сфотографировала на телефон первые сорок пять страниц. Больше, увы, не успела — ты как раз возвращался.

Фон Коттен вынул руку из кармана и стиснул кулак за спиной. Сорок пять страниц. Записи как минимум за два года.

— И ты не нашла ничего умнее, чем передать всё это Иоганну Вульфу?

— Я думала, это поможет нашему общему будущему. А ты повернул копьё остриём ко мне — пригрозил Джо, что разнесёшь весть о наших отношениях по всему свету. В отличие от тебя, Джо дарил мне нежность и тепло, по которым я так истосковалась. Но и это ты у меня отнял.

— Так, значит, ты звала его Джо? — Снисходительная нотка в его голосе сменилась стальной. — Я не позволяю себя шантажировать. Никому. Тебе следовало бы это помнить.

Попытайся он действительно меня сломать — как руководителю отдела разработок ему досталось бы не меньше моего. А вдобавок я разнёс бы в клочья его частную жизнь. Сделал бы так, чтобы жена и дети узнали о его второй жизни — что он гомосексуалист и годами держит у себя в роскошном пентхаусе транссексуального мальчишку для постельных утех. Поверь, на этой планете он больше не получил бы ни единой приличной должности.

— Поздравляю. Тебе это удалось. Он напоследок ещё раз поимел меня в зад — и порвал со мной.

— И тогда ты хладнокровно его убила! — взревел фон Коттен. — Мне следовало догадаться, что у тебя окончательно поедет крыша, психопат ты несчастный.

Кулак по-прежнему был сжат за спиной.

— Ты отнял у меня любовь и жизнь, — отрезала Кристина. — Сломал моё будущее. Ты сам меня к этому вынудил.

— Что? Я? Никто тебя не вынуждал кого-либо убивать.

— Ещё как вынуждал — ты со своими вечными махинациями и интригами! Только после смерти Джо я по-настоящему научилась тебя ненавидеть.

Фон Коттен глубоко вздохнул и разжал пальцы.

— Втайне я всегда боялся, что мать передаст тебе по наследству своё помешательство и однажды оно проснётся в тебе.

Глаза Кристины блеснули.

— Не приплетай сюда мать!

— У неё это было неизлечимо. А ты ещё молода, тебя можно вылечить. Я…

— Она не была сумасшедшей. И я не сумасшедшая. Просто гормоны делают меня более ранимой.

— Твоя мать…

— Моя мать! — Кристина перебила его и шагнула навстречу. — Страдала от твоего перфекционизма точно так же, как и я. Она доходила до такого отчаяния, что топила его в спиртном и большую часть жизни проводила по реабилитационным клиникам — вместо того чтобы заниматься собственными детьми.

— Она… — Фон Коттен прикусил губу. Не дай себя спровоцировать. Не говори этого.

— Тебе срочно нужно вернуться к психиатру, — произнёс он вместо этого. — Я твёрдо убеждён: убийство Иоганна Вульфа стало у тебя первым приступом болезни.

— Болезни? — повторила Кристина так, будто каждая буква этого слова разъедала ей язык. — Напротив. Решение Джо бросить меня — чтобы ты в очередной раз настоял на своём — привело меня в ярость. Он просто должен был умереть, чтобы я смогла жить. Это первое убийство наконец-то открыло мне глаза. Освободило меня.

У фон Коттена сдавило горло.

— Первое убийство? — Он на мгновение прикрыл глаза. Чёрт побери, я так и знал. — Что ещё ты натворила?

Кристина шагнула ближе.

— Разве на этой неделе ты не лишился самых близких партнёров и ключевых управляющих?

Долгие годы он строил дело бок о бок с этими людьми. Разумеется, он связывался с их близкими и читал полицейские сводки. Официально — несчастные случаи, но он уже догадывался, что это не так.

— Стало быть, это всё твоих рук дело, — горько проронил он.

Кристина улыбнулась.

— Полиция наверняка уже разобралась, что никаких случайностей не было, но теперь это не имеет значения. Постановка своё дело сделала.

— Какая ещё постановка? О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Вот о чём!

Кристина сняла с комода книгу и швырнула ему под ноги; первые страницы раскрылись, словно плохо затянувшаяся рана.

— Просто в первые дни нельзя было допустить слухов об убийствах — мне нужно было без помех подобраться к остальным твоим компаньонам. Первый, Клаус Хинце, умер от внутреннего кровотечения после трёх ударов через анус. Ты знал об этом?

— Истёк кровью? — Фон Коттен наклонился и впился взглядом в снимки.

Цветные распечатки, номер какого-то мотеля. На одном кадре действительно был Хинце.

— При таких ранах жизненные функции угасают стремительно. Органы отказывают один за другим. А я тем временем поволокла его в ванную, вложила ему в руку ножницы из его же несессера, подняла и отпустила. Получилось с первой попытки. Он ударился головой о край раковины и…

— Замолчи!

Фон Коттен, мягко говоря, не отличался брезгливостью к тёмным и жестоким методам. Иначе он не сумел бы в такие сроки и в такой отрасли воздвигнуть целую империю. Тем более в Восточной Европе.

Но взятки, шантаж, клевета и обработка партнёров — это одно. А вот то, что его сын — коварный убийца, — совсем другое.

Он поднял альбом и шагнул к комоду, листая его с самого начала. Открывалось всё рукописной пометкой — понедельник. Дальше — фотографии Клауса Хинце. Он быстро перелистнул на вторник.

Ойген Биркенталь. Снимки спальни.

Среда — Ирис Шмидт-Ульмен. Диван в гостиной, джакузи.

— Почему она? — выдохнул фон Коттен. — Чем она тебе помешала? Она же не была моим партнёром — всего лишь руководитель производства.

— В Берлине нашёлся бы и запасной вариант, но я была там только в тот вечер, а она удачно вписалась в моё расписание.

Больной ублюдок.

Он перевернул страницу. Четверг — Ульрих Зиглер. Снимки кровати в гостиничном номере. Зиглер лежал голый, свернувшись калачиком, запястья и щиколотки стянуты вместе.

К горлу подкатила тошнота.

— Это всё ты? — Фон Коттен с измученным лицом обернулся к Кристине.

— Ты ведь всегда хотел вылепить меня по своему образу и подобию. Беспринципной и жёсткой. Ну как, я теперь такая, какой ты всегда хотел меня видеть, отец?

Фон Коттен покачал головой.

— Что бы ты ни сотворила сверх того, я сделаю всё, чтобы тебе за это не предъявили обвинения.

— Да, это мы с тобой оба знаем.

Кристина встала рядом и тоже опустила взгляд на снимки.

— Когда ты упрятал меня в тот санаторий, во мне постепенно созрел план. Я хотела только одного — погубить тебя и всю лживую свору твоей фирмы. Стереть тебя и твоё дело в порошок — так же, как ты собирался стереть в порошок меня. Ты — воплощение всего, чем я не являюсь. Ведь на самом деле сумасшедшая из нас двоих — не я. Я как раз - в здравом уме.

— Как ты могла ещё и снимать всё это? — выдавил фон Коттен.

— Я ведь фотограф, ты забыл? Перед тобой — ключевые мгновения моей новой жизни.

— Это омерзительно. Как ты могла?

— Это было совсем легко.

Кристина прислонилась к комоду. Платье чуть шелохнулось. Она нежно провела ладонью по щеке отца.

— При правильной дозе секса они все становятся податливыми. Ты ведь именно в этом всегда меня и упрекал — что со мной что-то не так: моя сексуальная ориентация. И как раз она-то и позволила мне всех их прикончить. Ну разве не забавно? Ты бы не поверил, как стремительно осыпались ханжество и двойная мораль твоих «безупречных» деловых партнёров.

Фон Коттен оттолкнул её руку — но Кристина лишь мягко улыбнулась.

— Мне даже переодеваться не пришлось. Достаточно было быть такой, какая я есть на самом деле, чтобы подобраться к ним. В этом моя двойная месть тебе, отец.

Он коротко поднял глаза.

— Месть?

— Я называю этот цикл «Зима возмездия». Дарю его тебе. — Она перевернула страницу. — Видишь?

Пятница — Торфхофф.

Фон Коттен уставился на снимки. Нет, и он тоже?

Кадры напоминали снятые в свинг-клубе — слегка смазанные, под углом, снизу, словно Кристина украдкой щёлкала полуголых людей от бедра. На следующей странице Торфхофф лежал с обнажённым низом в луже крови. У фон Коттена перехватило дыхание.

— И ради чего эта месть? — выдохнул он. — Чтобы доказать мне, что ты была права? Что и ты способна манипулировать мной и уничтожить меня, отнимая то, что мне всего дороже? Бога ради — я понял. Но что дальше? Куда всё это ведёт?

— Да, куда же?

Она открыла последний разворот своего «произведения».

Суббота.

Кроме имени, разворот был ещё белый и пустой.