Я стою у стеклянных дверей его дома и смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. Всё тело дрожит. Холодно. Или нет? Я не могу понять. Кажется, я вообще перестала что-либо чувствовать, кроме одной тяжёлой, давящей мысли, которая пришла где-то на полпути сюда: я согласилась.

Телефон в кармане молчит. Папа не ответил на моё сообщение. Может, уснул. Может, напился. Может, ему просто плевать, потому что он уже знал, каким будет мой ответ. Знал с того момента, как произнёс имя Юрия Сергеевича.

Я поднимаю голову. Смотрю на домофон. На кнопки. На камеру, которая, наверное, уже видит меня: потерянную, замёрзшую, с красными глазами и растрёпанными волосами.

Нажимаю.

Тишина. Один гудок. Второй.

— Да.

Его голос. Низкий. Спокойный. Как будто он ждал. Как будто знал, что я вернусь.

— Это я, — говорю. И замолкаю. Потому что не знаю, как меня теперь называть. Ангелина? Геля? Лина? Я вещь. Товар. Кукла, которую он покупает.

— Заходи, — говорит он, и дверь щёлкает.

Я толкаю стеклянную створку. Вхожу.

Вестибюль такой же, как час назад. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Но сейчас мне всё равно. Пусть смотрит. Пусть запоминает. С завтрашнего дня я буду здесь жить.

Лифт поднимает меня на восьмой этаж. Двери открываются. Я выхожу и вижу, что левая дверь приоткрыта. Он ждёт. Открыл, оставил проход. Как будто знал, что я не сбегу. Как будто был уверен.

Я делаю шаг. Второй. Третий.

Захожу.

В прихожей никого. Та же идеальная чистота, тот же запах дерева и цветов. Но женщина в строгом платье-футляре исчезла. Может, ушла. Может, он её отпустил. Чтобы мы остались одни.

Я снимаю обувь. Ставлю рюкзак на пол. Обнимаю себя за плечи, потому что руки всё ещё дрожат, и мне нужно хоть что-то, чтобы удержать себя от того, чтобы не развалиться на части.

Шаги. Я слышу их раньше, чем вижу его. Твёрдые, уверенные, неспешные.

Он появляется из коридора. Без пиджака. Только белая рубашка с закатанными рукавами. Я замечаю его руки: сильные, жилистые, с чёткими венами. И почему я смотрю на его руки? Я должна смотреть в глаза. Должна быть смелой. Должна показать, что не боюсь.

Но я боюсь. Я очень боюсь.

— Решилась, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

— Да, — мой голос тихий. Слишком тихий.

— Проходи.

Он разворачивается и идёт обратно в коридор. Не оглядывается. Ему не нужно. Он знает, что я пойду. Потому что деваться некуда.

Иду.

Гостиная та же. Огромная, холодная, идеальная. Но теперь на столе стоит чайник и две чашки. Одна наполнена. Другая пустая. Он садится в кресло, кивает на диван.

— Садись.

Сажусь. На тот же край. Прямая спина, сжатые колени. Руки обхватывают плечи, потому что я не знаю, куда их деть.

Он наливает чай в пустую чашку. Подвигает ко мне.

— Пей.

Не хочу пить. Я хочу исчезнуть. Хочу, чтобы этот день закончился. Чтобы я проснулась в своей общаге, заваленная учебниками, и поняла, что всё это был страшный сон. Но чай пахнет мятой и чем-то успокаивающим, и мои пальцы сами тянутся к тёплой керамике.

Беру чашку в руки. Делаю глоток. Обжигаюсь. Ставлю обратно.

— Я согласна, — говорю. Нужно произнести это вслух. Официально. Как сделку. — Я выйду за вас замуж.

Он смотрит на меня. Спокойно. Без эмоций. Как будто я сказала, что на улице идёт дождь. Или что завтра вторник.

— Умница, — произносит он. И в этом слове нет ни тепла, ни похвалы. Только констатация факта.

— Но я хочу знать детали, — добавляю я. — Как это будет. Что я должна делать. И... что я получу взамен.

— Взамен ты уже получила, — он откидывается в кресле. — Твой отец не сядет. Твоя мать встанет на ноги.

— Я хочу это видеть, — мои пальцы сжимаются. — Я хочу быть уверена, что вы сделаете то, что обещаете.

Он усмехается. Первая эмоция за весь вечер. Короткая, холодная, как лезвие.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Ангелина.

— Тогда у нас не будет сделки, — говорю я и чувствую, как внутри всё обрывается. Но я не могу иначе. Я не могу просто поверить ему на слово. Не после того, как увидела папу в грязи и маму на больничной койке. — Я должна быть уверена.

Он смотрит на меня. Долго. Я не отвожу взгляд. Внутри всё дрожит, но я смотрю. Прямо в эти тяжёлые, тёмные глаза.

— Завтра утром я звоню адвокату, — наконец говорит он. — В течение недели долги твоего отца будут закрыты. Уголовное дело прекращено. Твою мать переведут в центр «Неврология плюс» в понедельник. Лучший реабилитационный центр в городе. Я уже договорился.

Я замираю.

— Вы... вы уже договорились?

— Я был уверен, что ты согласишься, — он берёт свою чашку. Отпивает чай. Спокойно, будто говорит о погоде. — У тебя не было выбора, Ангелина. Ты умная девушка. Ты всё понимаешь.

Я смотрю на него. И чувствую, как внутри что-то оседает. Тяжёлое. Холодное. Бесповоротное.

Он прав. У меня не было выбора. Не было с того момента, как папа произнёс его имя. Может, даже раньше. Может, с того момента, как мама упала и не смогла подняться.

— Что я должна делать? — спрашиваю. Голос ровный. Мёртвый.

— Жить здесь. — он ставит чашку. — Быть моей женой. Для всех. Для общества, для партнёров, для семьи.

— А наедине?

— Наедине ты будешь делать то, что я скажу.

Я сглатываю.

— Это... брак по контракту?

— По контракту, — кивает он. — Сроком на год. По истечении года ты свободна. Можешь уйти. Можешь остаться. Решать тебе.

— А если я захочу уйти раньше?

— Ты не сможешь этого сделать.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Вы убьёте меня? — спрашиваю прямо. — Или что-то сделаете с моей семьёй?

Он усмехается. На этот раз усмешка выходит другой. Не холодной. Почти... живой.

— Никого я не буду убивать, Ангелина. — он наклоняется вперёд, смотрит мне в глаза. — Но ты не захочешь уйти. Потому что я сделаю так, чтобы тебе было хорошо здесь. Очень хорошо.