Солнце бьёт в глаза. Я щурюсь, отворачиваюсь и утыкаюсь носом в его плечо.

Тёплое. Твёрдое. Пахнет кожей и сном.

Замираю.

Я не убежала. Не спряталась вчера. Просто уснула в его объятиях как будто так и надо. Как будто не было обиды и трёх ночей в пустой холодной комнате.

Его рука лежит на моей талии. Тяжёлая. Спокойная. Пальцы расслаблены — во сне он не сжимает, не контролирует. Просто держит.

Я не дышу. Боюсь разбудить. Боюсь, что открою глаза — и всё исчезнет.

Он вздыхает во сне. Переворачивается на спину, утягивая меня за собой. Моя голова теперь у него на груди. Я слышу сердце — ровно, глухо, бум-бум-бум.

Своё не слышу. Слишком быстро стучит.

Что со мной происходит?

Я осторожно приподнимаюсь, опираюсь на локоть. Смотрю на Юрия. Во сне он другой: без маски, без брони. Морщинка между бровей разгладилась. Губы чуть приоткрыты. Волосы упали на лоб.

Я протягиваю руку. Останавливаюсь в сантиметре. Потом всё-таки касаюсь — кончиками пальцев, едва-едва. Провожу по его скуле, по щетине, по губам.

Он не просыпается.

Я убираю руку. Встаю. Набрасываю его рубашку, иду в ванную.

В зеркале — чужая женщина.

Заспанная, растрёпанная, в огромной мужской рубашке. На шее следы его жадных губ. На бёдрах — отпечатки пальцев.

Я провожу по ним ладонью. Помню, как он гладил меня. Помню его пальцы — сильные, тёплые, уверенные. Помню, как медленно, как будто боялся сломать.

Я включаю душ. Стою под горячей водой, закрыв глаза.

Он сказал, что любит меня. Не раз. Шёпотом, в темноте.

Я не ответила, хотя так хотелось.

Почему я не озвучила то, что вертелось на языке?

Потому что боюсь. Потому что, если скажу — значит, признаю, что он победил. Что я сдалась. Что я — его.

А я и так его. Давно. С той первой ночи, когда не ушла из незапертой комнаты.

Я выключаю воду. Вытираюсь. Смотрю на себя — мокрую, раскрасневшуюся, с прилипшими ко лбу волосами.

Улыбаюсь. Сама не замечая.

Когда я выхожу, Юрий уже сидит на кровати. Голый по пояс, брюки застёгнуты. Волосы мокрые — тоже, наверное, успел встать и умыться, пока я была в душе.

Смотрит на меня. Ждёт.

Я сажусь рядом на краешек кровати. Смотрю на свои руки.

— Как спалось? — спрашиваю, потому что надо что-то сказать.

— Плохо. Постоянно просыпался. Боялся, что ты уйдёшь, — его голос низкий, спокойный.

Я поднимаю голову.

— Я здесь.

— Вижу.

Молчим. Я чувствую тепло его тела через рубашку. Слышу его дыхание. Моё уже сбивается.

Он не торопит. Не спрашивает. Просто смотрит и ждёт.

— Я не знаю, что со мной происходит, — слова выходят сами, я не успеваю их обдумать. — Я запуталась.

Молотов не перебивает.

— Я не хочу от тебя убегать, — продолжаю. — Не хочу делать вид, что хочу этого, потому что закрыться — это логично, потому что изначально я хотела лишь этого... но я боюсь.

— Чего?

Я сжимаю край рубашки.

— Что если я скажу... то, что ты хочешь услышать... я потеряю себя. Словно сдамся, перестану бороться... И ты победишь.

Он молчит. Потом берёт мою руку. Переплетает пальцы.

— А ты не хочешь, чтобы я победил? Хочешь сама? Сама решить с кем, когда и сколько? Ты уже моя, Ангелина, — говорит тихо. — Но не потому, что я тебя купил. Потому что ты сама выбрала остаться.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы.

— А если я уйду?

— Не уйдёшь.

— Откуда ты знаешь?

Он усмехается. Качает головой.

— Ты в моей рубашке. Ты спала в моей постели. Ты смотрела на меня, когда думала, что я спал.

Я краснею.

— Ты не спал?

— Я сплю чутко.

Он отпускает мою руку. Встаёт.

— Я хочу съездить к маме, — говорю Молотову в спину.

Он оборачивается.

— Мне нужно поговорить с ней. Разобраться в себе.

— Хорошо, — кивает. — Я отвезу.

— Нет, — я качаю головой. — Я хочу одна.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Водитель отвезёт.

— Спасибо.

— Не за что.

Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Он стоит посреди спальни, смотрит на меня. В глазах не контроль, не напряжение — бесконечное терпение.

Я выхожу.

После завтрака, на котором я всё ещё чувствую себя скованной и неспособной расслабиться под его взглядом, еду к маме, смотрю в окно.

Город проносится мимо — дома, деревья, машины. Обычная жизнь. Люди, которые не знают, что я продала себя, чтобы спасти семью. Не знают, что я сплю с человеком, который меня купил. Не знают, что я больше не хочу уходить, потому что этот человек... мне стал дорог?

Водитель молчит. Я молчу.

Мы останавливаемся у реабилитационного центра. Я выхожу. Иду по знакомому коридору.

Мама сидит в кресле у окна.

Увидела меня — заулыбалась. Приподнялась. Обняла. Крепко, уже руками, хоть левая ещё слабая.

— Геля, — она отстраняется, заглядывает в глаза. — Что случилось?

— Ничего, мам. Просто соскучилась.

— Ты меня обманываешь, я вижу это по глазам.

Я опускаю взгляд. Она права.

— Рассказывай, — она садится, кивает на стул рядом.

Я сажусь. Молчу. Потом начинаю рассказывать.

Про Лену. Про предательство. Про то, как я ушла в другую спальню. Про три ночи в одиночестве. Про вчера — не всё, но мама понимает.

— Он сказал, что любит меня, — я смотрю на свои руки. — А я не ответила.

— Ты веришь ему?

— Я чувствую, что он говорит правду, он не стал бы бросаться такими словами, чтобы просто взять меня. Это точно от души.

— А ты хотела ответить ему?

— Хотела, но что-то внутри меня тормозило, я сама себя тормозила, я не могу ему этого сказать...

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Того, кем я стану после того, как признаю, — я сжимаю пальцы. — Если скажу — значит, сдамся. А он окончательно победит.

Мама молчит. Берёт мою руку.

— Геля, — говорит тихо. — Ты уже любишь, но изо всех сил стараешься это отрицать.