Третью ночь я сплю одна.

Я вернулась в спальню, где я спала в первый месяц. Мои вещи лежат на кресле, я так и не разобрала их, не знаю, надолго ли я здесь.

Лежу, смотрю в потолок. Слушаю тишину.

За стеной его спальня. Знаю, что он там. Знаю, что он не спит. Каждый вечер он стучится.

«Спокойной ночи, Ангелина».

И уходит.

Я не отвечаю.

Сегодня не постучался.

Жду. Полчаса. Час. Тишина.

Встаю. Надеваю халат. Выхожу в коридор.

Дверь в гостиную приоткрыта. Я толкаю её. Захожу.

Молотов сидит в кресле у камина. Огонь почти погас, только угли тлеют, бросая красные отблески на его лицо. В руке бокал с виски. На столике рядом бутылка. Наполовину пустая.

Он пьёт. Я никогда не видела его пьяным. Он всегда контролирует себя. Всегда.

Сейчас — нет.

Юрий поднимает голову. Видит меня. В его глазах усталость, боль, и что-то ещё. То, от чего у меня сжимается сердце.

— Ты не спишь, — произносит он, голос хриплый, низкий.

— Ты не постучался, — я отвечаю тихо, почти шёпотом.

— Устал стучать в пустоту, — снова подносит стакан к губам, делает ещё один глоток, морщится, проглатывая.

Я молчу, сажусь на диван напротив.

— Ты пьёшь? — я всё вижу, зачем спрашивать, но сейчас словно нужно что-то сказать.

— Как видишь, — короткий ответ и мутные глаза в догорающие угли.

— Я никогда не видела тебя пьяным, — не то чтобы я удивляюсь, просто мне кажется, что если я сейчас буду просто молчать, то случится что-то страшное.

— Тогда смотри в первый раз, — он делает глоток. — Может, и в последний.

Смотрю на него. На его руки — сильные, но сейчас они дрожат. На его лицо — жёсткое, но сейчас в нём что-то сломалось.

— Юрий, — говорю. — Что с тобой?

Он поворачивает голову ко мне, фокусирует рассеянный взгляд и смотрит. Долго смотрит. Потом ставит бокал на стол и наклоняется вперёд.

— Ты хочешь знать, Ангелина? Хочешь знать, что со мной?

Молчу и киваю в знак согласия. В горле пересыхает от его пронзительного взгляда, я даже слова не могу сказать.

— Ты, — резко отвечает Молотов. — Ты со мной, Ангелина. Всегда ты.

Он резко встаёт. Широкими, уверенными шагами подходит к окну и смотрит сквозь стёкла на ночной город.

— Я помню тот день, когда ты перевернула мою жизнь, — говорит тихо. — Твой день рождения. Тебе тогда исполнялось восемнадцать лет.

Замираю. Я тогда его даже не знала. О чём он?

— Я пришёл к твоему отцу по делам. Ты открыла дверь. В лёгком платье, босиком, с распущенными волосами. Ты посмотрела на меня — и всё, — Молотов поворачивается. — Я пропал. Понимаешь? В одну секунду. Как дурак. Как мальчишка.

— Юрий...

— Я не мог подойти, — продолжает он, не слушая. — Ты была ребёнком. Восемнадцать лет — ребёнок. А мне уже за тридцать. Разрыв. Пропасть. Я не имел права. Я ждал.

— Ждал? — для меня сейчас это такое откровение, что я просто не могу поверить.

— Годами ждал, — он смотрит на меня, в глазах боль. — Я ждал, когда ты повзрослеешь. Отучишься. Начнёшь работать. Станешь взрослой. Я следил за тобой. Спрашивал у отца про учёбу. Смотрел твои соцсети. Знал, какие книги ты читаешь, какую музыку слушаешь, с кем дружишь.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты... ты следил за мной?

— Я ждал, — повторяет он. — Я не разрешал себе приближаться. Думал, когда ты станешь старше, я смогу подойти. Познакомиться. Ухаживать. Как нормальный человек.

— А потом?

— А потом случилось это, — он усмехается. Горько, страшно. — Твой отец разорился. Твоя мать заболела. Ты приехала — и я понял: момент настал.

Я смотрю на него. Не верю.

— Ты... ты специально? Ты подставил отца?

— Нет, — он качает головой. — Я не подставлял его. Твой отец попал в эту ситуацию сам. Я просто знал, что самому ему не выбраться, я знал, что он попросит помощи. И я ждал. Я ждал, когда ты придёшь ко мне сама.

Я закрываю лицо руками.

— Боже...

— Я знаю, что я чудовище, — его голос становится глухим. — Знаю, что я поступил подло. Воспользовался твоей слабостью. Но я очень хотел тебя, Ангелина. Другая была не нужна. Только ты.

Он подходит. Останавливается рядом. Я чувствую запах виски — резкий, обжигающий.

— Посмотри на меня, — говорит.

Я поднимаю голову.

— Я не могу сделать тебе ничего плохого, — говорит он. — Будь на твоём месте другая — она давно вылетела бы пробкой из моего дома. Но ты... ты — не другая. Ты — моя. И я не могу тебя отпустить. Даже если должен.

Он берёт меня за плечи. Резко. Встряхивает. Я чувствую его силу — его пальцы впиваются в мои плечи, но не больно.

— Ты слышишь меня, Ангелина? — его лицо близко. Лоб касается моего лба. Глаза в глаза. — Ты — моя жизнь. Ты — то, ради чего я просыпаюсь по утрам. Ты — то, ради чего я вернулся в этот дом. Я жил годами в пустоте, а ты пришла и заполнила всё.

— Юрий...

— Я люблю тебя, — шепчет. — Я не умею любить правильно. Я могу делать больно. Могу быть жестоким. Но я люблю тебя. И не хочу тебя терять.

По моим щекам текут слёзы. Я не заметила, когда начала плакать.

— Не плачь, — он проводит большими пальцами по моим щекам, вытирая слёзы. — Не надо.

Я смотрю на него. На его глаза — красные, уставшие, полные боли. На его губы — близко, слишком близко.

Он касается моих губ.

Мягко. Почти невесомо. Как будто пробует. Я замираю. Не дышу.

Он отстраняется. Смотрит.

— Ангелина, — шепчет.

Целует снова. Дольше. Глубже.

Я не отстраняюсь. Я не могу. Мои руки сами поднимаются, обхватывают его шею. Пальцы путаются в волосах.

Он целует ещё. И ещё. Губы горячие, пахнут виски и чем-то горьким.

Я отвечаю.

Не знаю, когда это случилось. Когда ненависть ушла. Когда обида растаяла. Я просто хочу его. Безумно. Невозможно. Соскучилась так, что тело ломит.

— Геля, — шепчет он в мои губы. — Геля...