По мере того, как мы подъезжаем ближе, небо становится красным. Глубокое, почти янтарное свечение, которое может быть только одним.

Нож опускается, вонзаясь мне в грудь.

— Дом. — Кэт в ужасе стонет рядом со мной, когда я кручу руль, поворачивая на скорости, которая чуть не опрокидывает нас, прежде чем машина с глухим стуком возвращается на место. Ее руки дрожат, когда она сжимает пистолет.

Мы оба знаем, что оружие здесь не поможет.

Я заставляю свой голос оставаться ровным. — Мы почти на месте. Аварийные службы...

Я протягиваю руку. Голос Кэт полон ужаса. — Они не придут. Ты это знаешь.

Они знают, что лучше не вмешиваться в дела Cosa Nostra. И это в значительной степени наша территория, те, кто находится в низших эшелонах Cosa Nostra, часто предпочитают оставаться вместе в небольших общинах, куда не сунутся правоохранительные органы.

Содружество.

Безопасность.

Как будто в нашем мире есть хоть какая-то безопасность, когда все опасности заключены в наших стенах.

Имя моей сестры отдается эхом в моей груди с каждым ударом сердца. Я иду, Беа.

Я молюсь, чтобы Пепе вытащил их. Они были готовы. Начеку.

Они ушли.

Когда в поле зрения появляется дом, Кэт издает сдавленный звук страха. Тошнота обжигает мой желудок, когда я нажимаю на тормоза в нескольких футах от него.

В домах вокруг нас тихо. Занавески не шевелятся. Никто не стоит на пороге своего дома, и никто не пытается потушить пламя перед нами.

Сообщение отправлено.

Кэт выскакивает из машины прежде, чем мы останавливаемся. Мое сердце почти останавливается, когда она мчится вперед, ее каблуки увязают в грязи. — Кэт!

Она игнорирует мой рев. Над нами в небо поднимаются густые клубы дыма, мерцающие угольки пламени вырываются из огня, который бушует в окнах дома Беа и Пепе.

Дым застревает у меня в горле, когда я догоняю ее, хватая за руки, когда она пытается вырваться.

Вбежать внутрь.

Она безмолвно кричит на меня, пытается протиснуться мимо, размахивая руками.

— Кэт. — Я выкрикиваю ее имя, выкрикиваю его снова и снова, обнимая ее и прижимая к себе. Я повторяю это, пока она, наконец, не оседает. — Оставайся здесь.

Катарина поднимается, хватает меня за руку и тянет назад. — Нет. Это гребаный приказ, Доменико.

И впервые я игнорирую ее приказы. Я хватаю ее за живот. — Я закину тебя в гребаный багажник, если понадобится.

Она извивается в моих объятиях. Напрягается, когда смотрит через мое плечо. Ее голос прерывается. — О, Боже, Дом.

Мы оба двигаемся одновременно.

Мой брат лежит лицом вниз в траве. За ним тянется глубокая борозда в грязи, будто он пытался ползти, цепляясь за землю.

Холод сжимает грудь.

Он пытался вернуться внутрь.

Я отступаю, пока Кэт переворачивает его дрожащими руками.

— Пепе.

Они избили его. Избили и сломали. На нём не осталось ни одного неповреждённого участка, и он не выживет. Я это знаю. Знаю, что он не переживёт этих изломанных конечностей, ожогов, покрывающих кожу.

Стук боли и моё сердце сбивается с ритма.

Он стонет, почти неразборчиво. Почти. Но я знаю его. Знаю настолько, что никогда не смог бы не распознать этот искажённый звук на его губах.

Имя моей сестры. Снова и снова. Мольба. Последняя из уст умирающего.

Беа.

Я разворачиваюсь. Крик Кэт звучит у меня за спиной, пока я задираю рубашку, чтобы прикрыть рот, вдыхаю и вышибаю дверь с ноги.