Они смотрят на меня.

На моем лице ни малейшего колебания, ни йоты беспокойства, которое скручивало мой желудок всю дорогу сюда. Паника за Джио. За Дома, пока его лицо ничего не выражало, даже когда его пальцы сжимали мою руку, пока мы ехали сюда. За мужчин, которые идут со мной во что бы то ни стало, без вопросов.

И за себя, когда я отгоняю мысли о дискуссии, ожидающей меня дома.

Мои пальцы танцуют по рукоятке пистолета, прежде чем я оставляю его там, где он есть.

— Помните о моем инструктаже, — говорю я тихим голосом. — Я не хочу заварух сегодня, если мы сможем этого избежать. Оружие должно применяться только в экстренных случаях.

Не то чтобы нас кто-нибудь мог подслушать.

Потому что в моем чертовом доме происходит вечеринка. Грохот басов слышен даже тогда, когда мы стоим на улице, музыка доносится из каждого открытого окна.

Мужчина, шатаясь, вываливается из открытой входной двери, и его рвет на розовый куст снаружи. Никто из нас не двигается, пока он выпрямляется и вытирает рот.

Он и глазом не моргнув смотрит на нас шестерых, стоящих там, прежде чем, пошатываясь, возвращается внутрь. Секунду спустя раздается хриплое приветствие, когда дверь с грохотом закрывается, срываясь с петель и оставаясь приоткрытой.

Чертовски замечательно.

Срок полномочий Фернандеса истекает из-за состояния дома. Я подозреваю, что он и большинство сотрудников находятся в отпуске, пока мой отец в отъезде.

Если бы не Джио, я бы оставила этих ублюдков в покое и позволила Маттео объясняться с моим отцом.

— Пойдем, — тихо говорю я.

Они пристраиваются позади меня, Дом за моим правым плечом, когда я поднимаюсь по ступенькам и захожу внутрь.

Мужчины поворачивают к нам с затуманенными лицами, тусклые глаза расширяются по мере того, как узнавание просачивается и распространяется по толпе людей. Крики и улюлюканье стихают, когда я прохожу через вестибюль, пока все, что я могу слышать, — это гребаный грохот музыки и хруст битого стекла от пустых бутылок под моими ногами.

Остановившись посреди комнаты, я обвожу взглядом комнату.

Те, у кого есть хоть какой-то намек на самосохранение, благоразумно опускают глаза. Некоторые переминаются с ноги на ногу, на их лицах появляется что-то, что может быть выражением стыда. Продолжают двигаться только один или двое, в их жилах течет столько алкоголя, что просто чудо, что они еще держатся на ногах, пока они фальшиво поют во всю глотку.

Солдат, которого я смутно помню как выпускника пару лет назад, с важным видом подходит ко мне, в его глазах нет узнавания. — Ты пришла поразвлечься?

Кто-то стонет.

Моя улыбка заставляет его руку дрогнуть. Намек на настороженность появляется слишком поздно. — В некотором роде.

Пуля проходит прямо через его бедро. Когда он падает, я поднимаю руку.

Один за другим отключаются динамики в каждом углу, когда мои пули пробивают их, оставляя после себя ошеломленную тишину.

Небрежно засовываю пистолет обратно в кобуру. — Уходите. Сейчас же. Или вы можете остаться и точно узнать, что происходит, когда вы наносите ущерб дому capo dei capi.

Мои люди отходят назад, чтобы избежать давки.

Дом хватает одного из них за плечо, разворачивая лицом к дрожащему бледнолицему солдату на полу. — Забери свой гребаный мусор с собой.

Как только зал опустел, он оглядывается с улыбкой на губах. — Эффектно.

Винсент фыркает.

— Возможно. — Мои ноги огибают желеобразную лужицу на полу, и я морщусь. Я даже не хочу думать о том что это может быть. — Но это был всего лишь отвлекающий маневр. Настоящая вечеринка в другом месте.

Они молча следуют за мной, пока я иду по коридору. До моих ушей снова доносится музыка, на этот раз немного тише, чем басы в прихожей.

Я подхожу к двойным дверям столовой.

И ударяю туфлей в середину, распахивая их с грохотом и проходя внутрь. Куски штукатурки падают со стены, когда все внутри оборачиваются.

Я оглядываюсь по сторонам, запоминая лица и имена, пока прохожу вдоль стола.

Некоторых из этих людей я знаю всю свою жизнь. Старшие гребаные Вороны, которые пялятся на меня со свисающими изо рта сигарами. Карточные игры брошены на старинном дубовом обеденном столе, за которым я завтракала в детстве.

Мой взгляд останавливается на мужчине со скованными запястьями, свисающем с крюка в конце комнаты.

Его лицо залито кровью.

Обнаженная грудь Джио покрыта рваными ранами, на его оливковой коже уже проступают ярко-фиолетовые кровоподтеки.

Я не даю им ничего, что можно было бы разобрать. Ни малейшего проблеска.

Но внутри бушует ад.

Посмотри на меня.

Он не шевелится, не поднимает глаз.

Посмотри. На. Меня.

Но там ничего нет. Я едва могу разобрать, как поднимается и опускается его грудь. Мои губы сжимаются, прежде чем я продолжаю свой обход. Мое внимание зацепляется за что-то еще. Я останавливаюсь лишь на секунду, прежде чем идти дальше, пока мой взгляд не останавливается на моем кузене.

Маттео сидит посередине, его кресло приподнято, как будто это чертов трон. Его глаза блестят, когда он наблюдает, как я двигаюсь по комнате. — Cugina.

Наклоняя голову, я приставляю пистолет к виску человека, сидящего напротив него. Все напрягаются, но я сохраняю хладнокровие в голосе. — Я бы хотела присесть.

Он поступает мудро. Опускаюсь на освободившийся стул, закидываю ноги на стол и сквозь зубы улыбаюсь Маттео. Дом встает у меня за плечом. — Отличная вечеринка, Маттео. Полагаю, наше приглашение затерялось по почте?

Он фыркает. Откидывается на спинку стула. — Естественно.

Но взгляд у него настороженный. — Чем я могу тебе помочь, Катарина?

Я неторопливо оглядываю комнату. — Выпить было бы неплохо. Красное, если есть.

Когда никто не отвечает, я щелкаю пальцами мужчине рядом со мной. Рот Маттео поджимается, когда он поднимается, чтобы принести мне бокал красного вина.

Я ставлю его на стол, не прикасаясь к нему.

— И, конечно, — медленно произношу я. — Я пришла забрать нашего гостя.

Маттео ухмыляется. — Которого из них?

Я поворачиваю голову туда, где Лео сидит обмякший на стуле. Его лицо выглядит почти так же плохо, как у Джио, и я бы солгала, если бы сказала, что это зрелище не доставило мне, черт возьми, восторга. Я снова смотрю на Маттео.

— Я ожидала увидеть только одного. Откуда он взялся?

Он фыркает. — Это крыса из Фаско. Мы не любим крыс, не так ли?

По комнате проносится тихий гул веселья, шепот согласия, пока Маттео не поднимает руку, призывая к тишине.

— Вообще-то, ты как раз вовремя. — Он поднимается на ноги и подходит туда, где Джио начинает шевелиться. — Чтобы началось настоящее веселье. Мы ждали, когда он проснется.

Мой пульс учащается. — О?

А затем он запинается, когда Маттео берет что-то со стола. Он вертит жгут в руках, прежде чем поднять его, и его улыбка скривляется. — Хочешь первый удар? Мой маленький подарок тебе, Катарина.

Хлыст.

— В конце концов, — Маттео проводит пальцами по коричневой коже в своих руках, по массивной серебряной пряжке. — Ни одна вечеринка не будет хорошей без пиньяты. Я с нетерпением жду возможности увидеть, сколько времени потребуется, чтобы разбить эту.

Мой взгляд скользит к лицу Джио. К щели цвета индиго, которая смотрит на меня в ответ.

— К сожалению, — говорю я спокойно, — эта вечеринка закончена, Маттео. Я забираю его с собой.

Перемена скользит по его лицу. Возможно, раздражение из-за того, что я не подыгрываю в его маленькой игре. — Я так не думаю.

— Не испытывай меня, — мягко предупреждаю я его. — Тебе не понравится результат.

Дом шевелится у меня за спиной, и Маттео смотрит на него. — Кем бы ты была без своего сторожевого пса, Катарина?

Когда я не отвечаю, его взгляд становится отстраненным. Я напрягаюсь, когда его рука касается Джио. — Боюсь, я не могу позволить тебе уйти с ним.

От напряжения у меня сводит позвоночник. — Иерархия...

— К черту твою иерархию, — рычит он. — Я имею право на его наказание по всем законам, установленным Cosa Nostra. Он пытался убить меня. Его жизнь принадлежит мне.

— Это явно гребаное исключение, — огрызаюсь я ему в ответ. — Он наследник Фаско. Капо этого бы не допустили, и ты, блядь, это знаешь.

— Жаль, что их здесь нет, — почти поет он. — Если ты не собираешься подыгрывать мне, кузина, тогда уходи. Ты портишь атмосферу.

Ремень разворачивается, врезаясь Джио в живот. Низкое ворчание вырывается, когда ремень соединяется, оставляя на его коже рельефный красный рубец.

У меня перехватывает дыхание, когда он замахивается. — Хватит.

Но ремень снова врезается в него.

И еще раз.