Самым сложным в этом всем было — решиться.
Потому что одно дело — рассуждать о переменах в теории, обнимая ночью любимую, желанную женщину. И совсем другое — действительно взять и отказаться ради того, чтобы с ней быть, от прежней жизни.
Поначалу он испугался. По-настоящему, как самый последний трус, которых Стахович так презирал. Испугался до холодного пота между лопаток. Им-то лет сколько! Ладно Леська, а он?! Кого там он мог ей сделать в свои пятьдесят с хвостиком? Риски возможных осложнений у ребенка увеличивались с каждым прожитым годом родителя — и даже он, далекий от таких вещей, это доподлинно знал.
А потому Олег поднял на уши лучших генетиков. Его нерожденная дочь еще в утробе прошла такой чекап, который нормальные люди и за всю жизнь не проходят. И он ожидал результатов обследования плода, переживая все в одиночку, не смея делиться своими страхами даже с Лесей, чтобы не вгонять ту в еще большую депрессию, из которой она лишь начала потихонечку выкарабкиваться.
Врачи заверили его, что с ребенком все в порядке, лишь перед праздниками. Стахович немного выдохнул, но… Не сказать, что смирился с происходящим тут же. По правде, его и теперь регулярно крыло. Порой Олега охватывал такой ужас, которого он не испытывал, даже когда ему на заре карьеры блатные как-то приставили к виску ствол. Там только адреналин шпарил, тут же… Он просыпался среди ночи и лежал, глядя в потолок, пытаясь честно ответить самому себе на один простой, но важный вопрос — способен ли он на другую жизнь в принципе. Нужна ли она ему… такая? Тихая, обычная жизнь… Сможет ли он отказаться от власти? От совещаний, охраны, разъездов, переговоров, давления извне…
Сможет ли он добровольно променять это на детские бутылочки, бессонные ночи и жизнь в приморском захолустье, где главной катастрофой года мог стать банальный обрыв проводов?
Нет, какая-то часть его этого даже хотела. Хотела до одури. До ломоты в груди. Иногда он приезжал к Лесе после особенно тяжелых недель — выжатый, злой, с гудящей головой — и вдруг ловил себя на том, что ему физически не хочется уезжать обратно. Ему хотелось остаться. На этой кухне. Хотелось слушать море и ругаться с Игорем, который, похоже, вознамерился отыграться на Стаховиче за все годы, что он морочил голову его дочке… Трогать ее живот, в котором рос его ребенок. Его девочка… И просто плыть по течению.
Но так же он не мог не думать о том, как быстро ему это надоест. Не Леська. И не дочурка… А сама эта тихая жизнь. Сможет ли он расслабиться и не заскучать по реально важным делам? Сможет ли довольствоваться малым? Вся его личность выстраивалась вокруг культа власти и денег. А рядом с Лесей вся эта конструкция начинала трещать. Она делала его мягче. Живее, да. Но и слабее тоже. Уязвимее…
На каком-то очередном экономическом форуме Стахович краем уха услышал лекцию известного нейробиолога. В ней утверждалось, что для мозга не существует простых и сложных задач. Есть лишь знакомые и незнакомые.
Так вот, вся прежняя жизнь Стаховича была знакомой до последнего винтика. Он знал, как продавить нужное решение. Знал, когда надо улыбнуться, а когда — одним взглядом вморозить человека в пол. Знал, как просчитывать риски на несколько шагов вперед. Как держать удар. Как выживать. И как побеждать даже в самых сложных битвах.
А вот как быть мужем и отцом — не знал ни черта. И это при том, что у него было трое взрослых детей! И почти тридцатилетний брак за плечами. Все это прошло как-то… мимо, что ли? Долгое время ведь Олегу в самом деле казалось, что это… если и не нормально, то неизбежно точно. Что иначе просто не может быть. Потому что мужчина его уровня не может позволить себе жить по-другому. А потом Леся каким-то совершенно невозможным образом заставила его пересмотреть свои взгляды. И захотеть того, чего у него никогда не было. Настоящий дом. Семью. Но для этого ему нужно было добровольно отказаться от власти и своих планов на ближайшее будущее. Что не так-то просто. Власть — страшная штука. Одна из самых опасных форм зависимости.
С которой Олег ожесточенно боролся…
И, может быть, даже хорошо, что у него был порядочный запас времени, чтобы свыкнуться и подготовиться к переменам. Иначе его бы гораздо сильнее ломало. А так… Он справлялся. И кажется, даже неплохо. Сближался с Богданом — благо с сыном они виделись гораздо чаще, чем с дочерями. Искал преемника. Готовил аппарат к переменам… Каждый день, а то и не по разу, звонил Леське. Разводился, в конце концов — благо Инга поправилась.
Переломный момент наступил, наверное, когда у Леси начались роды. На которых до этого ему не доводилось бывать. Да и, по-честному, он и тут не собирался присутствовать. Не считал нужным. Ему казалось, что мужики, которые потом гордо рассказывали, что «рожали» вместе с женой, на деле просто путались под ногами у врачей, делающих свою работу. Но, примчавшись в разгар родов из столицы, Стахович хотел лично сообщить Лесе, что на этот раз вот он, здесь! Влетел в родзал исключительно с этой целью. Да так и остался. Потому что к тому моменту малышка его уже по плечики выбралась, и уходить было поздно. Да и как-то стыдно, что ли?
Леся заплакала, Дарья закричала. Стахович, сцепив зубы, сполз по стеночке на кушетку… Он был настолько нервно истощен, что, стыдно признаться, даже не испытал радости, только облегчение. Что все хорошо. И позади осталось…
Хотя на самом деле, конечно, все только начиналось. Но что бы он тогда понимал! Ха!
— Олег, — в сон Стаховича проник нежный Леськин голос. Он моргнул… Солнце слепило так ярко, что перед глазами расплывались круги. — Вы уснули…
Стахович машинально проверил, не сползла ли пеленка, которой он прикрыл лежащую на нем дочь. И, осторожно ее удерживая на руках, приподнялся с лежака, на котором они действительно задремали. Дашута причмокнула губками и, опустив головку ему на грудь, продолжила сладко посапывать.
— Я принесла лимонад. Давай отнесу ее в дом, а ты освежись пока…
Он действительно упрел на июльском солнце. Но от помощи жены отмахнулся. Встал, надел валяющиеся рядом с шезлонгом тапки и, чмокнув Лесю в лоб, сам понес дочку к дому, где было блаженно-прохладно от работающих кондиционеров.
Уложил мелочь в кроватку. Накрыл легким пледиком.
Четыре года было уже их малышке. Два из которых он присутствовал в ее жизни урывками, потому что отход от дел затянулся дольше, чем Стахович планировал.
Впрочем, главное, что в итоге все получилось. И вот уже два года он жил абсолютно новую, но такую прекрасную жизнь. Кажется, Олег даже помолодел за это время. И внешне, и внутренне. Дашута не давала расслабиться.
Стахович потянулся — тело затекло от долгого лежания в одной позе. Доча сморщила во сне носик. Он наклонился и чмокнул ее в наливную щечку. В груди защемило — Олег нагонял упущенное с ней время как мог. И совершенно искренне кайфовал, с высоты прожитых лет смеясь над своими страхами.
Когда вновь вышел из дома, Леся уже разлила лимонад по стаканам и забралась с ногами на плетеный диван, стоящий на веранде. Он сел рядом. Закинул руку жене на плечо и привлек к себе. Леська кошечкой об него потерлась. Игриво скользнула гладкой ногой по его волосатой… Потянулась к губам и вдруг, вздрогнув, бросила хмурый взгляд на виднеющуюся чуть в стороне гостиницу. Точнее, гостиничный комплекс, который Олег начал строить, чтобы совсем уж не закиснуть без дела.
— Ну, чего злишься? Две сваи осталось вбить, — шепнул ей в волосы.
— Ты говорил, что все закончилось.
— Я тоже так думал. Но в последний момент инженеры решили бахнуть еще две опоры под лифт, ведущий на пляж.
Стахович скупил всю землю, примыкающую к старой гостинице тестя. Получился добротный участок со сложным рельефом, но очень живописной природой. До Олега эта земля не пользовалась спросом лишь потому, что выхода к морю тут практически не было. Стаховича же заверили, что лифт прекрасно решит этот вопрос. А уединенный пляж, доступ к которому они получат, станет настоящей изюминкой планирующегося отеля. Это решало вопрос. И Олег тут же с размахом принялся за дело.
Во многом ему помогал Игорь. Ворчал, что это дурацкая затея, нудел, что это место теперь никогда не будет прежним, но один черт помогал, да. Подсказывал. Давал какие-то дельные советы. Ведь многие нюансы были известны лишь местным. Они частенько с ним спорили, сидя у мангала по вечерам и попивая душистое местное винцо.
— Хочется уже тишины, — вздохнула Леся, когда машина, вколачивающая сваи, на время заглохла.
— Странно, что Дашута не проснулась.
— Ты ее уморил.
— Завтра, кстати, Богдан обещал приехать.
— И ты молчал! — вскинулась Леся, всплеснув руками.
— Да он мне самому вот только отзвонился.
— Как думаешь, Ксюше сказать? — Леся закусила губу, глядя на Стаховича чуть виновато и в то же время упрямо.
— Лесь, они четыре года назад расстались, — закатил тот глаза. — Ну, скажешь ты, и что изменится?
— Ну… Может, они встретятся и…
— И он опять уедет. Она останется здесь, и ни черта у них снова не выйдет. Не лезь. Не все могут поддерживать отношения на расстоянии.
Леся фыркнула. Но послушно вернулась в объятья мужа.
— Мы же смогли, — вздохнула, ведя по его груди пальчиком. — А у нас вообще вводные были, как будто без вариантов.
— Смогли потому, что ты — особенная, Лисен. Не все так могут.
Не желая продолжать этот разговор (Стахович вообще не очень любил вспоминать годы, которые они провели порознь), Олег опустил руку на грудь жене и мягко сжал, потирая тут же откликнувшуюся, затвердевшую вершинку большим пальцем.
— Олеж…
— Тщ-щ-щ… Не боись. Нас отсюда не видно.
Развернул жену. Поцеловал.
— Так неловко…
— Почему?
— Ну, нам лет сколько… — как будто и правда смутилась Леся, разворачиваясь в его руках и утыкаясь в шею.
— Да сколько там тебе лет! — хрипло засмеялся Стахович, отмахиваясь от ее слов. И с пацанской нахальностью скользнул под подол юбки. — Трахать еще и трахать…
— Олег!
— Ну что? Я столько лет, считай, монахом ходил. Могу я хоть теперь похулиганить? С любимой, между прочим, женой!
— Если с любимой, то конечно. Хулигань. На здоровье, — с довольным смешком заметила Леся.
— Вот так бы и сразу.