— Прежде чем поручить молчать? — усмехнулась Хромцова, не сбавляя шага. — С этой частью задания я справляюсь образцово. Об остальных судите по ней.

Больше за встречу Таисия не добилась от вице-адмирала ничего.

К стационарным вратам на «Полоцк» отряд ушёл единым ордером: «Афина» в центре, шесть вымпелов пятой «ударной» вокруг. Штабные наставления называли такое построение охранением; Таисия про себя называла его конвоированием и утешалась тем, что конвой попался вышколенный. Баки у всех семи кораблей были залиты по горловины — щедрость, по которой на флоте безошибочно опознают дальнюю дорогу.

Маршрут штурман доложил, по обыкновению испросив у карты прощения. За «Полоцком» до «Ингерманландии» лежали три системы, числившиеся нейтральными по всем реестрам: ни Граус, ни Дессе, ни тем более император не держали там даже сторожевого катера. Переходы стояли кучно, один в двух шагах от другого — если мерить шагами подпространства, отчего вся дорога укладывалась в двое суток.

— Двое суток, ваше высочество. Если никто не помешает.

— Кто может помешать в ничейныхь системах?

— Никто. — Штурман свернул карту. — Это меня и настораживает. У «ничейных» на моей памяти самая богатая биография во всём флоте.

Двое суток — величина не астрономическая, а личная. Для эскадры это был короткий переход. Для Таисии Константиновны — срок, в том самом смысле, в каком это слово употребляют приговорённые.

Агриппина Ивановна расположилась в кают-компании «Афины» с основательностью десанта, высаженного навсегда. К исходу первого часа адъютант знал, что чай на линкоре заваривают неправильно, кресла расставлены бестолково, а портрет основателя династии висит криво. К исходу второго чай заваривался правильно, кресла стояли толково, портрет покойного Константина Александровича висел ровно, а адъютант смотрел на гостью с обожанием, какого не удостаивал никого из штатного начальства.

— Располагайтесь, — сказала Таисия, когда распоряжаться в кают-компании стало уже нечем.

— Уже, — отозвалась вице-адмирал.

Возражать было поздно и не по чину: гостья превосходила хозяйку званием, боевым стажем и — за первый же час это стало очевидно — правами на кают-компанию.

К двум суткам в её обществе Таисия готовилась, как готовятся к шторму: задраить лишнее и переждать. Шторм, правда, ожидался другой. Она заранее смирилась, что придётся выслушивать гнев по похороненному плану — запас гнева у Агриппины Ивановны числился на флоте неисчерпаемым. Вместо этого на неё обрушилось чужое хорошее настроение, и стихия оказалась страшнее: от гнева можно укрыться в соседнем отсеке, от сияющего человека с тайной укрытий не существует.

Первый заход она сделала за обедом, в лоб:

— Агриппина Ивановна, я ведь всё равно узнаю. Мы идём в одну и ту же систему.

— Узнаете, — легко согласилась Хромцова, придвигая к себе блюдо. — На месте. Всё лучшее узнаётся на месте.

— А до места?

— А до места я расскажу вам, как мой первый корабль ходил на большие манёвры.

И рассказала. Потом ещё две истории — из времён, когда нынешние комдивы ходили в мичманах. Истории были превосходны: с погонями, разжалованиями и одним корветом, уничтоженным исключительно из принципа. К заданию императора они не имели ни малейшего отношения, и по тому, с каким удовольствием рассказчица их выбирала, было ясно: не имеют — по тщательному расчёту.

— Вы ведь понимаете, что делаете только хуже, — сказала Таисия, когда катер утонул окончательно. — Воображение рисует страшнее любого приказа.

— На это и расчёт. Пусть рисует. — Хромцова наставительно постучала ложечкой о блюдце. — Космофлот держится на воображении противника. Я просто поддерживаю форму.

Второй заход был фланговым — через хозяйство. Таисия осведомилась, не нужно ли дивизии чего-нибудь по арсенальной или десантной части: погреба у «Афины» полные, поход общий, делиться — святое. Расчёт был прозрачен для неё самой: попроси Хромцова десантные боты — задание читалось бы одним образом, попроси другое — совсем другим.

— Благодарю, у нас всё своё, — ответила вице-адмирал и улыбнулась так, что стало ясно: манёвр она разглядела раньше, чем Таисия его начала.

Третий заход готовился как парламентёрский:

— Хотите, я стану называть варианты, а вы — молчать? Молчание ни к чему не обязывает.

— Молчание обязывает сильнее всего. — Агриппина Ивановна отставила чашку. — Меня учили: болтливый пленный удобен, молчащий опасен. Я намерена быть опасной ещё двое стандартных суток. Не отнимайте у старухи удовольствие.

— Тогда один вопрос не о задании. Почему брат выбрал именно вас?

— Это и есть вопрос о задании. — В голосе Хромцовой появилось уважение к противнику. — Хорошая попытка, ваше высочество. На смотрах за такую я объявляю благодарность перед строем.

Заходы четвёртый и пятый Таисия отменила сама: лесть Агриппина Ивановна потребляла в гомеопатических дозах и исключительно от начальства, а обижаться на человека, который так откровенно счастлив, всё равно что обижаться на хорошую погоду. Оставалось последнее средство, самое надёжное, — ждать. Им Таисия и занялась — без удовольствия, зато основательно.

О Настасье Зиминой вице-адмирал заговорила сама — единственная тема, которую она внесла в кают-компанию добровольно. Адьютант как раз подавал чай, заваренный по-хромцовски, и по его лицу было видно, что к прежнему способу он не вернётся ни под каким давлением.

— К слову, о доме. Пока мы гуляем по нейтральным системам, а Александра Ивановича носится по делам ставки, оборону Суража-4 временно принимает Настасья Николаевна.

— Зимина?

— Зимина, Зимина.

Таисия приготовилась к скрежету. Соперничество двух адмиралов было материей общеизвестной: считалось, что Хромцова и Зимина делят славу так же принципиально, как соседние державы делят пограничный сектор. Новость о том, что соперница получает под начало целый оборонительный район, тянула на объявление войны.

— И вы спокойны.

— Более того, я в восторге. Настасья Николаевна полжизни мечтала получить то, что есть у меня. Пусть получит и посмотрит, из чего оно сделано изнутри: рубежи, графики патрулей, инспекции, доклады наверх — и ни единого шанса отличиться. Пусть посидит у Суража и поскучает как следует. А мы с вами… — тут Агриппина Ивановна по-свойски обняла опешившую княжну за плечи, — мы с вами будем творить историю.

— Вы будете, — уточнила Таисия, осторожно высвобождаясь. — Мне предписано всего лишь украсть топливо.

— Не прибедняйтесь, княжна. Красиво украсть топливо у самого адмирал Дессе — это тоже история. Просто раздел в ней будет не парадный.

— Историю пишут победители, Агриппина Ивановна.

— Историю пишут выжившие, — поправила Хромцова. — Победа всего лишь улучшает слог. — И без всякого перехода: — Настасья Николаевна, к слову, справится. Оборона по ней: аккуратна, злопамятна, спит вполглаза. Передайте ей это лет через десять.

— Вы всё-таки её цените.

— Я ценю всех, кого противнику выгодно недооценивать.

Про Василькова Таисия отметила отдельно. «Носится по делам ставки» означало, что в обороне Суража-4 не осталось ни Хромцовой, ни главного военного советника — и что о его маршруте ей, сестре императора, известно ровно столько же, сколько о задании пятой «ударной». То есть ничего.

Сердилась она на брата. Иван раздал тайны, как раздают каюты: Хромцовой досталась с видом на историю, Василькову — с видом неизвестно на что, сестре — стандартная, без иллюминатора. Формально придраться было не к чему: у каждого своё задание, каждому своя мера секретности. По существу выходило, что доверием брат распорядился так же, как интарием: всем по норме и никому — сколько просили.

— Вы на него сердитесь, — угадала вице-адмирал Хромцова, не поворачивая головы. — На Ивана Константиновича. Напрасно. Знаете, за что я уважаю вашего брата? Он умеет молчать в обе стороны. Мою тайну он не расскажет вам ровно с той же твёрдостью, с какой вашу не расскажет мне.

— У меня нет тайны.

— Есть. Как минимум одна: как именно вы собираетесь увести топливо из-под носа у Павла Петровича Дессе. Я этого не знаю. И заметьте — не выпытываю.

— Потому что вам не интересно?

— Потому что интересно. — Хромцова подняла палец. — Я всю службу учу своих подчинённых терпению. Стыдно было бы не уметь самой.

Таисия сдалась и налила себе чаю. Чай, приходилось признать, стал лучше.

Договорить им не дали. С мостика вызвал кавторанг Жила — с той особой нейтральностью в голосе, за которой у старпома обычно пряталось «наконец-то»:

— Ваше высочество, подходим к вратам. Створ через сорок минут. «Паллада» запрашивает добро на челнок для командующей дивизией.

— Уже? — Хромцова взглянула на хронометр с сожалением человека, у которого отняли десерт, и поднялась. — Что ж. Хорошая беседа тем и хороша, что её прерывают вовремя.

— Могли бы прыгнуть с нами, — сказала Таисия, провожая её к ангару. — И вернуться на «Палладу» уже в «Полоцке».

— Могла бы. Но, не буду. — Вице-адмирал натянула перчатки, каждую — одним движением. — Боевому адмиралу прыгать через подпространство на чужом флагмане — дурная примета. Хуже только переименовать корабль накануне похода.

— Вы верите в приметы?

— Я им следую. Устав исполняю по долгу службы, приметы — по убеждению. Суеверие, ваше высочество, — единственная дисциплина в космофлоте, которую не приходится поддерживать взысканиями.

У самого трапа она обернулась:

— В «Ингерманландии» расходимся по расписанию. Если всё пройдёт как задумано, мы с вами там даже не встретимся. Пожелайте мне этого.

— Желаю нам не встретиться, — сказала Таисия.

— Вот. — Хромцова кивнула с полным удовлетворением. — Лучший тост похода.

— И последнее. — Таисия решилась. — Если ваша операция всё-таки пересечётся с моей…

— Не пересечётся.

— Но если.

— Тогда вы узнаете всё первой и совершенно бесплатно, — пообещала Хромцова. — Видите, как я щедра. Кланяйтесь старпому. Прервать беседу за минуту до того, как хозяйке надоест гостья, — это школа.

Челнок отвалил от борта и пошёл к «Палладе» по прямой, без единого лишнего манёвра: приметы приметами, но топлива на красоту Агриппина Ивановна не тратила.

Таисия постояла у иллюминатора шлюзовой галереи, пока огонёк не растворился в строю, и направилась на мостик: до створа оставалось полчаса, а на переходе командиру положено быть дома.

По дороге она заглянула в кают-компанию, так и не объяснив себе зачем.

Портрет основателя династии висел безупречно ровно.