Воротник у Айка оказался прочным — хвала флотскому интендантству, которое шьёт форму с запасом на любые повороты карьеры. Я держал капитана третьего ранга над полом и наблюдал, как у него в глазах сменяются варианты первой фразы. Судя по скорости смены, вариантов имелось много, и все никуда не годились.

— Говори, — сказал я. — С самого начала.

— С какого именно начала, Александр Иванович? — Даже вися на собственном кителе, Айк пытался выторговать формулировку помягче.

— С того места, где ты решил, что боевому крейсеру его величества жизненно необходим бассейн.

Я разжал пальцы. Айк осел на диван, машинально одёрнул китель — флотский рефлекс переживёт и арест — и заговорил.

Его рассказ следовало записывать. Не для следствия, а для учебников тыловых академий, которые, как выяснилось, ищут таланты не там. Пока «2525» ходил в конвоях и дрался рядом с «Афиной», его капитан вёл вторую, параллельную войну — снабженческую и вёл её, надо признать, блестяще. Каждый ремонт становился прикрытием. Каждая модернизация — транспортной операцией. Пока верфь меняла крейсеру броневые плиты, двое вольнонаёмных техников варили в кормовом отсеке переборку; в нарядах значилось «усиление силового набора», и это даже была правда. Трубы бассейного подогрева поднялись на борт под видом топливных магистралей: отличить одни от других могла бы только комиссия, но комиссию Айк всякий раз встречал лично, с ведомостями наперевес, и комиссии отчего-то всегда хотелось поскорее уйти. Платил Айк честно и вперёд — единственная статья, на которой он не экономил. «Обиженный поставщик — это громкий поставщик. Мне требовались тихие». Я мысленно отметил, что эту фразу стоило бы высечь над входом в разведывательное управление флота. Стойку красного дерева везли в ящике с маркировкой «запчасти».

— Сколько человек об этом знало? — перебил я. — Точную цифру.

— Трое, — сказал Айк, не задумавшись ни на мгновение. — Двое подписали контракты с неустойкой, от которой изжога начнётся ещё у их внуков. Третий… третьему нравится результат.

Про третьего я решил уточнить позже — и напрасно: некоторые вопросы надо задавать до того, как заиграет музыка.

— А экипаж? — спросил я. — Столько добра от них ты бы не спрятал.

— Экипаж знает, что в корме стоят дополнительные баки интария, — с достоинством сказал Айк. — И это почти правда. У «2525» пять силовых установок вместо штатных четырёх, господин контр-адмирал. Скорость вы видели. Аппетит можете вообразить. Дополнительные баки для такого корабля — необходимость. Когда я отгородил сектор «Д», никто не удивился. Удивились бы, если б не отгородил.

Против воли я оценил конструкцию. Лучшая ложь — та, которую слушатель достраивает сам: пять установок, следовательно — баки; баки, следовательно — не суйся. Айк не солгал экипажу ни единым словом. Он расставил факты так, чтобы факты лгали за него. Я не первый десяток лет живу среди людей, умеющих лгать, — при дворе это входит в базовую подготовку. Придворные лгут словами и потому попадаются. Айк Пападакис оказался на голову выше императорского двора.

— Принято, — кивнул я. — «Как» мне ясно. Остаётся «на что». Винотека, дерево, картины, вода с подогревом. Твой сектор «Д» стоит как второй крейсер, Пападакис. Откуда у капитана третьего ранга деньги на второй крейсер?

— Я вообще-то состоятельный человек. — Айк выпрямился, насколько позволял поглотивший его диван. — И всегда был. Иначе откуда, по-вашему, модернизация корабля? Пятая силовая установка? Новые сканеры-дальномеры? Я вкладываю в корабль собственные средства. Семейный капитал. Торговый дом Пападакисов известен…

— Что?

— … известен каждому торговому агенту в трёх секторах…

— Айк. Когда мы встретились во второй раз, ты был беднее церковной мыши. И торговался за каждый рубль жалования с Гинце с такой страстью, что у интендантов слезились глаза. Торговый дом Пападакисов состоял тогда из твоего аппетита и долговой книжки.

— То были временные трудности.

— Правду говорите, капитан. — Я наклонился ближе. — Или даю слово: вы покинете космофлот с волчьим билетом!

— С волчьим билетом, — повторил Айк, и по его лицу прошла тень подлинного страдания: подействовала даже не угроза, а акустика слова. — Господин контр-адмирал, вот умеете же вы подобрать формулировку.

— Годы практики. Я жду.

Айк посмотрел мне в глаза и нашёл там ровно то, что я собирался показать. Дружба — превосходный смазочный материал, но обороты, на которые вышел этот разговор, она уже не держала.

— Империалы, — выговорил он тихо. — Бриллиантовые. Помните тот контейнер из казны.

Я помнил. Такое не забывается: вскрытая крышка — и лавина монет, сбившая с ног всех, кто стоял рядом, включая меня. До того дня я полагал, что «сбит с ног деньгами» — фигура речи, и с тех пор осторожнее обращаюсь с фигурами речи.

— Пара сотен, так сказать, закатилась мне в карман, — продолжал Айк, глядя куда-то мимо моего погона. — А потом вы с его величеством перебирались с «Одинокого», прощания, спешка, бегство. Считали корабли и людей. Монеты особо никто не считал.

— Врёшь, Гинце считал. — Я покачал головой. — Профессор принял казну и пересчитал её дважды, до последней монеты. Человек, который в чужих описях исправляет запятые, не теряет несколько десятков империалов. Такие люди ошибаются в свою пользу ровно в одном случае — никогда. Попробуйте ещё раз, капитан. Попыток у вас осталось меньше, чем вы думаете.

Айк вздохнул и расстался с последней приличной версией.

— Ладно. Наливайко.

— Что — Наливайко?

— Доля Якима Наливайко. Вы выделили ему сто тысяч. Яким… не столь щепетилен в учёте, как профессор. Зато азартен. Мы играли в кости. Я выиграл.

— Партия состоялась при свидетелях?

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

Я откинулся на спинку дивана и добросовестно попробовал не поверить. Не вышло. Я видел Якима Наливайко за игрой: как-то он резался с Демидом Зубовым, и остановила их отнюдь не рассудительность — у сторон закончились аргументы, но имелось оружие. Признаюсь, Яким мог спустить кусок императорской, вернее в тот момент моей щедрости толстенькому греку с честными глазами.

Про честные глаза — ирония, разумеется. В кости Айк, скорее всего, мухлевал. Доказательств не существовало и не появится: в этом пункте он не сознается и под присягой, потому что присяга грозит всего лишь трибуналом, а Яким, узнав правду, оторвёт ему голову от маленького пухленького тельца. Что из этого страшнее, Айк для себя давно решил.

Настал момент для гнева. Материал лежал передо мной в избытке: хищение из императорской казны, шулерство, контрабанда, служебный подлог. Любой юрист зарыдал бы от счастья. Я даже знал, каким почерком писался бы такой рапорт — размашистым, счастливым, с нажимом в слове «немедленно расстрелять». Я прислушался к себе и обнаружил странное. Гнева не было. Нашлось что-то другое — усталое, среднее между восхищением и желанием немедленно выяснить, чем меня вчера кормили за ужином и по какой накладной это прошло.

Я поискал его ещё раз, добросовестно, по всем отсекам. Вместо гнева там сидела Тася. Наш последний разговор — из тех, что потом прокручиваешь в голове десятками редакций, и в каждой редакции говоришь правильно. Кроме той, которая состоялась. Мой широкий жест, которым я — сам, никем не принуждаемый, отказался возвращаться на «Афину». Красивый вышел жест. В ту минуту он казался единственно возможным; жесты вообще любят прикидываться единственно возможными — ровно до той черты, за которой их уже не взять обратно. «Афина» шла теперь где-то далеко, под чужим вымпелом, жест остался при мне, и флагманом главного военного советника отныне значился крейсер с монограммами на полотенцах. Морпехи Дорохова обживали кубрики средней палубы в счастливом неведении о том, что именно они охраняют. Сердиться на Айка из положения, в которое я загнал себя собственными руками, было бы не по адресу.

Взгляд мой, блуждая в поисках опоры, зацепился за шест.

Хромированный, от палубы до потолка. И отполированный. Технику полируют в двух случаях: по уставу и от частого употребления, а устава на этот предмет не существует ни в одном флоте галактики. На шесте вертелись, и вертелись регулярно. И явно не сам Айк — физика, при всей её терпимости к нашему толстячку, подобного бы не допустила. Выходило, что у этого пройдохи имелся ещё и штат сотрудниц. Я перебрал в памяти экипажные ведомости «2525» — должности, соответствующей шесту, там не значилось.

— Капитан, — медленно проговорил я. — А скажите-ка мне. Кто у вас…

Договорить мне не дали. Свет под подволоком сменился приглушённым багровым, из скрытых панелей полилась музыка — тягучая, с ленивым барабанным пульсом, не предусмотренная ни одним наставлением по борьбе за живучесть. Айк метнулся к панели управления со скоростью, которой я никогда не заподозрил бы в его комплекции, и опоздал.

Из боковой двери к шесту уже вышла брюнетка. Пышногрудая, в костюме, общая площадь которого проигрывала монограмме на полотенце. Она взялась за шест, крутнулась — профессионально, с ужасом отметил я, — выгнулась, отбросила волосы и открыла глаза.

Дальнейшее заняло секунды две. Я узнал её. Она узнала нас — обоих, и по её лицу было видно, что второй из увиденных нравится ей неизмеримо меньше первого. Айк закрыл лицо руками.

— Лейтенант⁈ — выдавил я.

Завадовская — старпом крейсера «2525», офицер, ещё час назад вручившая мне схему корабля с выправкой лучшей выпускницы академии, — взвизгнула. Взвизгнула совершенно не по-старпомовски и попыталась укрыться за шестом, что было безнадёжно с точки зрения геометрии: этот предмет проектировали с какой угодно целью, кроме маскировочной.

Музыка продолжала играть. Останавливаться она не собиралась: у автоматики, в отличие от людей, совесть отсутствует конструктивно.

— Александр Иванович, — глухо произнёс Айк из-под ладоней, — вот про это я собирался доложить отдельно.