Артур сидит напротив, и я вижу, как рушится его мир. Не по кирпичику, а отваливается целыми пластами. Его самоуверенность, напускное благородство, жалкие попытки оправдаться – всё разбивается о холодные, неопровержимые факты, лежащие на столе. Он смотрит на эти бумаги, а потом на меня. В его глазах – паника, которую я так долго ждала. Но сейчас она не приносит мне удовлетворения. Только холодное, безразличное превосходство.

Воздух в гостиной густой, его можно резать ножом. Он пытается что-то сказать. Издаёт хриплые звуки, но слова застревают у него в горле. Он похож на рыбу, выброшенную на берег.

Я жду. Даю ему время осознать глубину пропасти, на краю которой он оказался. Мои пальцы лежат на папке. Чувствую подушечками шершавую поверхность бумаг. Это не просто документы. Это – оружие. И я только что приставила их к его виску.

Наконец, он находит в себе силы говорить. Его голос – жалкий шёпот, полный отчаяния.

– Ольга… мы можем договориться… Всё можно исправить… Я верну деньги… Мы…

– «Мы» больше нет, – перебиваю его ровным голосом, без капли жалости. – Ты говорил, что я старая?

Он смотрит на меня, с непониманием в глазах.

– Что?– прикидывается, что ничего не помнит.

Повторяю с ухмылкой:

– Ты вчера сказал, что я старая. Что не рожу больше ребёнка… – Делаю небольшую паузу, давая словам повиснуть в воздухе, напоминанием о его жестокости. – Что ж… Возможно, ты прав. Годы берут своё. Но у меня, в отличие от тебя, совершенно ясная голова. Я не страдаю деменцией, чтобы забыть, что такое честность и что такое предательство.

Он отводит взгляд, не в силах выдержать моего взгляда.

– Так вот, – продолжаю я, – пока твоя молодая и плодовитая любовница ждёт ребёнка, зачатого на деньги, украденные у твоей семьи, давай поговорим о реальных вещах. О брачном договоре, который ты собирался так ловко обойти. И об уголовном кодексе, который, как ты неожиданно для себя обнаружил, тоже существует.

Я перекладываю финансовые отчёты, чтобы они лежали ровно перед ним.

– Ты понимаешь, что эти переводы – не «премии», а хищение? В особо крупном размере. У меня не только эти бумаги. Есть показания бухгалтера и финансового директора. Потребуется – они повторят их в суде. Есть подтверждённые доказательства твоих личных отношений с получательницей средств. Артур, ты не выиграешь ни в одном суде.

Он закрывает лицо руками. Широкие плечи трясутся. Но я не верю в искренность его переживаний. Это слёзы не раскаяния, а саможалости. Крокодиловы слезы пойманного с поличным вора.

– Что ты хочешь? – глухо спрашивает он, не поднимая головы.

– Я хочу, чтобы ты подписал вот это, – достаю из папки заранее подготовленные юристом документы и кладу их поверх фотографий и чеков. – Добровольный отказ от твоей доли в бизнесе в мою пользу. «СтальПроект» теперь полностью мой в любом случае. Ты уходишь оттуда без права оспаривания.

Он поднимает на меня глаза. В них дикий ужас. Бизнес – его детище, его главное достижение. И он только что потерял его.

– И… и что ещё? – шепчет он.

– А вот это, – я кладу следующий документ. – Соглашение о содержании нашего сына. Ты будешь ежемесячно перечислять на его счёт сумму, эквивалентную пяти тысячам долларов, до тех пор, пока он не получит высшее образование. Без задержек, без попыток оспорить. Это – не обсуждается.

Он молча кивает, не в силах вымолвить ни слова.

– И последнее… – в моём голосе впервые за весь разговор звучит нечто, помимо холодной решимости. Лёгкая, ядовитая насмешка. – Ты съезжаешь. Сегодня. У тебя есть ровно двадцать четыре часа, чтобы собрать свои вещи и убраться из моего дома. Забираешь только личные предметы. Никакой мебели, никакой техники, ничего, что было куплено на наши общие деньги. Ты уходишь так, как пришёл в этот дом. С одним чемоданом.

Артур смотрит на меня с полным непониманием. Он не узнает меня. Женщины, что терпела его холодность, плача в подушку, и верила его оправданиям, – больше нет. Перед ним стоит незнакомка. Жёсткая, беспощадная, расчётливая.

– Двадцать четыре часа, Артур, – повторяю я. – Если завтра в это время я застану тебя здесь, то не пойду к юристу, а направлюсь прямо в прокуратуру. И тогда твоя молодая любовница будет рожать ребёнка, пока ты будешь разбираться с обвинениями в хищении и растрате. Не думаю, что её «крылья» смогут парить над тобой в тюремной камере.

Он медленно, будто старик, поднимается с кресла. Всегда надменное лицо стало серым, бесцветным. Я на его фоне выгляжу молодой красавицей. Артур не смотрит на меня. Потерянный взгляд упирается в пол, словно ища там ответа, поддержки, спасения. Но пол безмолвен.

– Я… я подпишу, – говорит он на выдохе, принимая полное поражение.

– Умный выбор, – я остаюсь сидеть. Не провожаю его. С наслаждением через боль, смотрю, как он, пошатываясь, идёт к выходу из гостиной. Останавливается в дверях, будто надеясь, что я сломаюсь и окликну его. Но я молчу.

Он выходит. Слышу, как тяжёлые шаги затихают в коридоре.

Я остаюсь одна. Вытягиваю перед собой руки. Они не дрожат. Подхожу к зеркалу над камином и гляжу на своё отражение. Взираю на лицо сильной, жёсткой женщины, только что уничтожившей человека, которого когда-то любила. Я не узнаю новую себя. Но картинка мне нравится.

Он смотрел на меня, как на незнакомку. Но мне нравилась сильная, жёсткая, беспощадная госпожа, в которую я превратилась. Потому что только она могла выстоять в этой войне. И только она смогла победить.