Тридцатое декабря. Самолёт, а потом вертолёт. Раз уж сбегать, то до конца, с шиком. «Альпийская легенда»… Звучит как обещание.

На деле — стекло, хром и светодиоды. Много светодиодов. Они горят так ярко, что за ними не видно звёзд. Отражаются в полированном граните, в тонированных стёклах лимузинов, в глазах администраторов — улыбки широкие, профессиональные, пустые.

Мой номер — пентхаус на склоне. Панорамные окна открывают вид на горы. Они ослепительно белые, будто ненастоящие. Всё безупречно: дизайнерская мебель, камин с голограммным огнём, золотые смесители. Золотая клетка… Только решётки невидимые.

Стою посреди холодной роскоши в норковом пальто. Оно кажется нелепым, тяжёлым артефактом из прошлой жизни. Снимаю его. Под ним — чёрное платье того же дизайнера, что и наряд, надетый в «Панораму». Выбрано в гардеробной на автомате. Застряла в том моменте, как муха в янтаре.

Снизу доносится гул. Смех, музыка, визг. Выхожу на балкон. Внизу кипит жизнь: яркие, как конфетные обёртки, пуховики. Молодёжь с розовыми щеками, с пластиковыми стаканчиками. Они падают в снег, обнимаются, кричат. Живут. А я — наблюдатель. Призрак в норковом пальто.

Чувство фальши нарастает. Этот курорт — такая же глянцевая открытка, как моя жизнь. Только пахнет здесь хвоей, глинтвейном и дорогим парфюмом. От этого становится тошно.

Вечер. Темнеет. Огней ещё больше. Они мигают, обещают чудо. Я сижу на краю огромной кровати. Понимаю: если не выйду, сойду с ума. В голове стучит идиотская мысль: «Раз опустилась на дно, надо встать на лыжи. Буквально. Подняться на вершину. Хоть какую-то».

Это не решение. Это капитуляция под видом активности. Чистое отчаяние, но оставаться в отеле нет сил. Спускаюсь в прокат. Консультант, мальчик с идеальной улыбкой, смотрит на мои сапоги на каблуке.

— Может, начнём с «зелёных» трасс и инструктора?

Отказываюсь. Гордость? Глупость? Не знаю. Говорю, что хочу подняться и посмотреть. Он пожимает плечами, выдаёт ски-пасс и напоминает про страховку.

Одежда? Ах, да… У меня нет одежды. Покупаю первое, что вижу в бутике: ярко-розовый комбинезон, кричащий о моей неопытности за километр, и белые, непрактичные ботинки. Я похожа на гламурную гусеницу, вылезшую не в ту среду.

Подъёмник выносит меня на небольшую, как мне кажется, горку. Вид захватывает. Долина в огнях, тёмно-синее небо. И тишина. Наконец-то тишина… Вдыхаю кислород полной грудью. Может, здесь, наверху, всё иначе?

Потом смотрю вниз. Крутизна, которая с земли казалась пологой, теперь выглядит вертикальной стеной. Сердце уходит в пятки. Но отступать поздно. Сзади подъезжают другие. Нужно оттолкнуться.

Первый же метр доказывает: гравитация — великая сила, а я — профан. Лыжи едут сами. Не туда. Пытаюсь сделать то, что видела в кино — повернуть носки. Лыжи скрещиваются. Издаю звук — нечто среднее между писком и стоном — и лечу вперёд, в, на первый взгляд, пушистый, а оказывается холодный и очень твёрдый снег!

Боль пронзает запястье. Острая, белая молния! Вот она, расплата за глупость. Лежу, раскинувшись розовой звездой, смотрю в небо. Рядом со мной замедляются двое мужчин в крутых масках.

— О-па!.. — глумится один. — Паркет упал.

— Не паркет, целый ламинат, — фыркает второй. — Эй, мадам, вам нужен инструктор по падениям или уже поздно?

Не дожидаясь ответа уносятся дальше. Оставляют меня гореть от стыда. Слёзы застилают глаза. «Мадам». Неужели так плохо выгляжу? Хотя, что обижаться? Да. Бесполезная, сломанная мадам.

Оглядываюсь по сторонам. Лыжники пролетают мимо, но помощи нет. Принца на белом коне ждать не стоит. Но кто-то же должен спасти и «Мадам»? Слышу мерный гул. Ко мне подъезжает снегоход. За рулём — мужчина, похожий на доброго медведя. Борода в инее, карие глаза под мохнатыми бровями.

— Ну что, красавица… — говорит он безо всякой насмешки, — поехали. Руку сломала?

Принцы бывают разными…

— Не знаю, — выдавливаю из себя, сквозь смех со слезами.

— Сейчас узнаем.

Он ловко поднимает меня, усаживает в волокуши. Удобно устраивает руку.

Трогается. И начинает негромко напевать под нос.

«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»

Это так нелепо, так выбивается из гламурного ада, что у меня перехватывает дыхание. Смотрю на широкую мужскую спину, на снежную пыль, и слушаю детский мотив. Смех, истерический, пузырится в горле. Давлю его. И плачу. Тихо, чтобы он не слышал.

Поющий «Медведь» привозит меня к неприметному домику с красным крестом. Выгружает, как мешок, но аккуратно.

— Данила там, разберётся. Не переживай, у него руки золотые. И голова. Не смотри, что здесь принимает. Он профи. Поправляйся, красавица!

И укатывает. Оставляет меня одну перед крыльцом в следующее унижение. Нужно зайти. Показать боль своего ущемлённого достоинства ещё кому-то.

Душу сжимает предчувствие, что стою на пороге чего-то важного. Собираю волю в кулак. Иду на встречу с профи-Данилой. Толкаю дверь и делаю шаг вперёд…