Я смотрю на стеклянные двери «Турандот» и не могу заставить себя выдохнуть.

Воздух застрял в горле — тёплый, колючий, ненужный. Я сижу в чужой машине, в мокром пальто, с мокрыми волосами. Смотрю, как швейцар в длинном пальто придерживает тяжёлую дверь перед моим мужем. И хочу умереть.

Роман выходит первым.

Свободная, расслабленная походка. Он не смотрит под ноги, не хмурится, руки в карманах. Хочу увидеть, сжаты ли в кулаки его пальцы. Он вообще редко суетится — слишком дорого одет для суетливых жестов. Но сейчас он другой, чем утром. Он легче. Моложе. Счастливее.

Я давно не видела его таким.

Смотрю, как Роман оборачивается и протягивает руку в стеклянную дверь.

Она выходит следом.

— Она? — тихо спрашивает Кирилл.

Я не отвечаю.

Девушка. Нет — девочка. Совсем юная, тонкая, в бежевом пальто, которое сидит на ней так, будто его шили по меркам голливудской звезды. Светлые волосы рассыпаны по плечам, на губах — прозрачный блеск, в глазах — уверенность женщины, знающей себе цену.

В её руках — тюльпаны.

Алые. Яркие, хищные, неприлично дорогие для февраля. Она держит их как трофей.

Роман кладёт руку ей на талию.

Не на плечо. Не на локоть. На талию — туда, где бежевый кашемир перетянут тонким ремешком. Пальцы ложатся привычно, собственнически. Он притягивает её к себе, что-то шепчет на ухо. Она смеётся, запрокидывая голову, и я вижу её шею — гладкую, молодую, без единой морщинки.

Моей шее тридцать семь. Я знаю каждую складочку у ключиц, каждую тонкую линию, которая появляется, когда я поворачиваю голову. Я ненавижу своё отражение по утрам.

Она не ненавидит. Ей не за что ненавидеть.

— Маша, — голос Кирилла врывается в этот кошмар. — Вы слышите меня?

Не слышу. Я слышу только, как кровь шумит в ушах — глухо, ровно, как прибой перед штормом.

Роман поднимает голову.

Его взгляд скользит по парковке — равнодушно, рассеянно. Секунда. Две. Он смотрит прямо на «Мерседес».

Прямо на меня.

Я не думаю. Я вообще не соображаю. Моё тело действует быстрее мозга — хватаю Кирилла за отворот пальто, дёргаю на себя и впиваюсь в его губы.

Это не поцелуй, а паника, крик разбитой души, у которого нет звука. Желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой — и, если для этого нужно слиться с чужим мужчиной в единое целое, я сольюсь.

Кирилл замирает.

Я чувствую, как его губы — тёплые, сухие, чуть обветренные — застывают под моими. Одна секунда. Две.

А потом он отвечает.

Его рука ложится мне на затылок — не требовательно, не нагло. Осторожно. Будто я стеклянная. Будто он боится, что я разобьюсь.

Большим пальцем он гладит мою скулу. Чуть заметно, едва касаясь.

Это длится три секунды. Может, пять. Я перестаю дышать.

И отрываюсь первой.

— Простите, — выдыхаю. — Боже, простите! Я не хотела. То есть хотела, но не… Он смотрел. Муж. Мой муж. Я не знала, что делать. Простите.

Я тараторю, слова налетают друг на друга, разбиваются, падают. Я чувствую, как горят щёки. Как дрожат губы.

Кирилл смотрит на меня.

В его глазах — шторм. Но он держит его под контролем, как держат собаку на коротком поводке.

— Не извиняйтесь, — говорит чуть хриплым голосом. — Я активно подыгрывал.

Я сглатываю.

— Это… профессиональное?

— Личное. Профессиональное — допросы с пристрастием. Это другое.

Он вымученно улыбается.

Отворачиваюсь к окну. Роман уже открывает перед девушкой дверь «Лексуса». Усаживает её. Захлопывает.

Он не открывает передо мной дверь машины. Говорил: «Ты не барышня из позапрошлого века».

— Хотите зайти? — спрашивает Кирилл, прорываясь голосом через слой моих мыслей.

— Куда?— Хмурюсь, не соображая, что он имеет в виду.

— В ресторан. Посмотреть, что там внутри. У меня отличная зрительная память. Найду их столик, поговорю с официантами.

Я смотрю на него.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Зачем вам это?

Он пожимает плечами. Жест — будничный, лёгкий.

— Скучно. Маньяки в этом году подводят — ни одного приличного за последний месяц. Тренирую детективные навыки на гражданских.

— Я не гражданская. Я лаборантка.

— Лаборантки — тоже граждане.

Я смотрю на стеклянные двери. Там, внутри, ещё остался воздух, которым дышала та девочка. Ещё не выветрились духи, которыми она душилась. Ещё стоит на столике ваза из-под тюльпанов. Тошнит при одной мысли, что всё это обрушится на меня.

— Нет, — трясу головой. — Не могу.

Кирилл кивает. Не спорит. Не уговаривает.

— Тогда ловлю вас на слове.

— На каком?

Он улыбается.

— Как-нибудь в другой раз. Вы обещали зайти со мной в ресторан. Я запомнил.

Заводит двигатель.

Я молчу всю дорогу до дома.

Москва за окном медленно темнеет. Серое небо становится графитовым, в лужах зажигаются отражения фонарей, люди спешат по тротуарам — с цветами, с коробками конфет, с маленькими бархатными коробочками в карманах пальто. Сегодня день, когда любят громко. Когда дарят подарки и признаются в чувствах. Когда женщины ждут, а мужчины обещают.

Я ждала много лет.

Я устала ждать.

— Остановите здесь, — мы у моего дома.

Кирилл паркуется у подъезда, но не глушит двигатель.

— Спасибо, — я открываю дверь, делаю шаг наружу. — За всё.

— Не за что.

Нога уже на асфальте.

— Подождите, — говорит он.

Я оборачиваюсь.

Он смотрит на меня. Секунду. Две.

— У вас есть с собой телефон? Я имею в виду — мобильный.

— Есть.

— Запишите мой. На всякий случай.

Я лезу в карман пальто. Достаю смартфон. Он диктует номер — медленно, чётко. Я сохраняю. «К. Э. Поляков».

— На всякий случай, — повторяет он.

— Хорошо.

Выхожу из машины. Закрываю дверь. Делаю шаг к подъезду.

— Маша!

Я оборачиваюсь. Он опускает стекло, смотрит на меня.

— Подождите ещё минуту. Пожалуйста.

Я жду.

Он выходит из автомобиля. Оставляет двигатель работать, дверь открытой. Быстро идёт к цветочному ларьку на углу. Говорит что-то продавщице. Та кивает, достаёт из холодильника тюльпаны.

Много.

Штук сорок, если не больше.

Алые. Точно такие, как у любовницы Романа.

Кирилл расплачивается, берёт букет, возвращается ко мне. Протягивает.

— Это вам.

Я смотрю на цветы. Смотрю на него.

— Зачем?

— Самой красивой жертве измен на моей памяти, — с ноткой пафоса говорит он. — С Днём всех влюблённых!

Я стою. Тюльпаны тяжёлые, стебли перетянуты белой лентой, бутоны ещё чуть прикрыты — распустятся завтра-послезавтра. Они пахнут весной и чем-то ещё, отчего щиплет в носу.

— Я не жертва, — только этого определения мне не хватало.

— Нет, — соглашается он. — Вы — свидетель. А свидетелей нужно беречь.

Я беру букет. Потому. что очень хочу урвать хоть кусок женского счастья. Того, что его любовница забрала с собой.

— Спасибо…

— Не за что!

Он садится в машину. «Мерседес» мягко отъезжает от бордюра, вливается в поток, исчезает за поворотом.

Я стою у подъезда с охапкой алых тюльпанов в руках.

Лифт едет медленно. Я смотрю на свои сапоги — они всё ещё мокрые, на коже тёмные разводы от воды и соли. Смотрю на цветы. На пальцы, сжимающие бежевую обёрточную бумагу.

Дверь квартиры открываю ключом. В прихожей темно — Роман ещё не вернулся, Алёна, наверное, в своей комнате с наушниками.

— Мам? — голос доносятся из кухни. — Ты чего так поздно?

Я захожу на кухню.

Алёна сидит за столом с чашкой чая. Смотрит на меня. На моё пальто. На мои мокрые волосы.

На тюльпаны.

— Вау!.. — кривит в удивлении губы. — Откуда?

Ставлю букет в вазу, подаренную свекровью на новоселье. Роман говорит, она безвкусная, но я её люблю. Вру:

— Купила.

— Себе?

Киваю.

— Себе.

Алёна смотрит на меня долго. Очень долго.

— Красивые, — говорит, наконец.

Соглашаюсь:

— Да.

Иду в спальню. Закрываю дверь. Сажусь на край кровати и смотрю на смартфон.

Новый контакт. «К. Э. Поляков».

Нажимаю «сообщение». Пишу впервые за долгое время мужчине. Не мужу.

«Спасибо за цветы. Маша».

Отправляю.

Минута. Две.

Телефон вибрирует.

«Пожалуйста. Берегите себя. К.»

Читаю это сообщение пять раз. Убираю смартфон в тумбочку, ложусь на спину и смотрю в потолок.

Тюльпаны стоят в хрустальной вазе на кухонном столе. Я слышу, как Алёна гремит чашкой, как шуршит обёрточной бумагой, как цокает языком — рассматривает.

— Мам!.. — кричит она. — А почему алые? Ты же жёлтые любишь.

Я закрываю глаза.

— Потому что сегодня, — отвечаю, сдерживая слёзы, — я люблю алые.

Я лежу в темноте и жду, когда хлопнет входная дверь.

Роман возвращается в половине двенадцатого. Слышу его шаги в коридоре, звон ключей о тумбу. Он проходит в ванную комнату, не взглянув на меня. Шум воды. Укладывается с кряхтеньем

Засыпает на своей половине кровати, даже не спросив, как прошёл мой день.

Я смотрю в потолок до трёх ночи.

Тюльпаны на кухне ждут утра. Им всё равно, кто их подарил, кто их поставил в воду, кто будет смотреть на них завтра.

Им просто хочется жить.

Я их понимаю.