Утро выдалось тихим, и я пил горячий взвар на крыльце, щурясь на солнце.

Редкое удовольствие — сидеть, молчать и никуда не бежать. За два дня турнира я спал слишком мало. Тело гудело, как перетянутая струна, но голова была ясной. Один-один. Гришка взял своё, Тимка отдал своё. Завтра бьётся Макар, а пока можно выдохнуть.

Наверху скрипнула половица — Гришка проснулся. В глубине дома Тимка бормотал во сне, и я разобрал слово «закваска». Он уснул с горшком в обнимку.

В калитку вежливо постучали и это были явно не наши. Матвей входит без стука, Тимка вламывается с ноги, Гришка скребётся, как мышонок. Остальные дети входят по-разному, но никто из них не стучит вежливо.

Я сошёл с крыльца и открыл.

На пороге стояли двое людей, которых я ожидал увидеть в последнюю очередь.

Жан-Батиста я узнал не сразу. Лицо у него за два дня изменилось так, будто из него вытащили какой-то железный штырь, на котором всё держалось. Оно стало мягче, старше и моложе одновременно.

Рядом топтался Лоренцо с горшком закваски у груди. Южанин даже в гости ходил с ней. На его лице была тихая улыбка вместо обычного пожара в глазах.

— Доброе утро, — сказал Жан-Батист по-северному, с мягким акцентом. — Мы не вовремя?

— Смотря зачем пришли, — я оперся о калитку и вопросительно на них поглядел.

Лоренцо переглянулся с представителем Западной Короны. Жан-Батист заговорил первым.

— Пятый вкус, — сказал он. — То, что Тимофей делал на сковороде. Грибы, мясо, костный отвар. Мне снилось этой ночью, как я стою у его сковороды. Это что-то фундаментальное. Покажи нам, как это работает.

— А я хочу поработать с Тимкой и его печью, — добавил Лоренцо. — Показать ему кое-что про тесто. Посмотреть, что он покажет мне.

Два мастера стояли у моей калитки и просили научить их. Позавчера они собирались нас уничтожить, а сегодня пришли учиться. Забавно и даже неожиданно.

Можно и поучить их, но просто так обмениваться секретами на кухне — это благотворительность. А я благотворительностью не занимаюсь. В голову пришла интересная мыслишка и я расплылся в улыбке.

— Хотите опыт? — сказал я. — Тогда пошли зарабатывать деньги.

Лоренцо моргнул.

— Деньги?

— Деньги. У моего друга Кирилла на ярмарке стоит павильон — «Золотой Гусь». Большой, со столами на полсотни человек. Помпейская печь на арене, так что подкатим её быстро. Берём мою команду — открываем двери и кормим людей.

— Ты хочешь устроить… — Жан-Батист подбирал слово.

— Шоу. Ты готовишь свои рецепты, заодно и опытом обменяемся. Лоренцо с Тимкой — пицца, кальцоне, лепёшки из помпейки. Им будет о чем поговорить. Гришка — жареные яйца. Ну а я свое блюдо придумаю. Выручку поделим.

— Какой процент? — спросил Лоренцо.

— Поровну на всех, — припечатал я. — Я даю площадку, рецепты и продукты. Вы даёте руки и имена. Народ увидит столичных мастеров рядом со слободскими пацанами — набежит пол-ярмарки. Выручка будет такая, что Князь от зависти подавится своим сбитнем.

Лоренцо посмотрел на Жан-Батиста. Жан-Батист посмотрел на Лоренцо.

— Ты серьёзно? — спросил Жан. — Вот так просто? Вышли на площадь и готовим вместе?

— А чего сложного? Печь есть. Продукты есть. Руки у вас лучшие на континенте. Осталось впрячься и работать. Или вам для обычных людей готовить зазорно?

Это был намеренный укол в самое нужное место. Лоренцо вспыхнул моментально.

— Я готовил на площадях, когда ты ещё пешком под стол ходил! — рявкнул он, и вот он — южный огонь, вернулся, живой и яркий.

— Вот и покажи, — сказал я.

Жан-Батист усмехнулся уголком рта.

— Согласен, — сказал он. — Давно я не готовил для простыхлюдей, а не для богатеев.

— Мне нужна мука, — Лоренцо уже считал в голове. — Много муки. Яйца, масло, сыр. И Тимка.

Я крикнул в дом:

— Тимка! Подъём! К тебе гости!

Сверху раздался грохот — что-то покатилось по полу, кажется горшок с закваской, Тимка затопал следом за ним.

— Иду! — заорал он. — Закваска, стой!

Лоренцо расхохотался. Жан-Батист по-настоящему улыбнуся, без тени прежнего холода.

— Всем одеваться, — сказал я. — Через час мы должны быть на ярмарке. Варя! Поднимай детей, берём всех!

Из кухни выглянула Варя с таким лицом, что стало ясно — она слышала весь разговор.

— Всех? — переспросила она.

— Всех. Петьку, Сёмку, Машу, Антона, Лёшку, Федьку, Сеньку. Берём подносы, фартуки и прочее барахло. Сегодня трактир «Веверин» идёт на ярмарку.

Варя кивнула и исчезла. Через секунду дом загремел, затопал, заголосил — моя армия просыпалась.

* * *

До ярмарки мы добрались за сорок минут, и со стороны, наверное, выглядели как цыганский табор на марше.

Впереди шёл я с Жан-Батистом и Лоренцо. За нами — Тимка с горшком закваски, который он нёс перед собой, как священную реликвию. За Тимкой — Матвей с двумя корзинами на плечах. За Матвеем — Варя, а за Варей — вся моя мелкая армия.

Петька тащил стопку деревянных подносов и покрикивал на Сёмку, который баловался с соусами. Маша вела за руку Гришку — тот шёл в своём колпачке и нёс корзину с яйцами, обложенными соломой, с такой осторожностью, будто нёс ларец с алмазами. Антон с Лёшкой и Федькой волокли сковородки и другую посуду, которой у Кирилла может не быть из-за специфики.

— Федька, не грохочи! — крикнула Варя через плечо.

— Я не грохочу! Это Лёшка!

— Это Антон! — крикнул Лёшка.

— Все трое не грохочите! — отрезала Варя, и грохот стал чуть тише.

Жан-Батист шёл рядом со мной и разглядывал мою команду с выражением человека, который видит что-то невозможное, но приятное.

— Сколько их у тебя? — спросил он.

— Много, — сказал я. — И каждый при деле. Лёшка с Федькой — мои помощники на кухне. Руку набили уже. Они в трактире пиццу и бургеры собирают не хуже взрослых. Петька и Сёмка вместе с Сенькой командуют курьерами и остальными. Маша помогает Варе и учится у Аглаи Павловны. Остальные на подхвате, когда не заняты учебой

— Настоящее войско, — сказал Жан-Батист.

— Не-а, настоящая семья, — поправил я и рассмеялся.

Лоренцо, который шёл чуть впереди и вертел головой, разглядывая ярмарку, вдруг остановился.

— Мадонна, — выдохнул он.

Ярмарка развернулась перед нами. Я видел её каждый день, но сегодня, на свободную голову, она ударила по глазам заново. Десятки павильонов и людей. Фудтраки дымили вдоль главной аллеи, запахи жареного мяса и печёного хлеба мешались в воздухе с ярмарочным гулом. Торговцы орали, зазывалы орали ещё громче, мальчишки носились между рядами. Живая, орущая, пахнущая и абсолютно прекрасная махина, которую мы запустили из ничего.

— Это всё ты построил? — Жан-Батист оглядывал ряды.

— Не я. Люди. Я только показал, как можно.

Павильон Кирилла стоял на лучшем месте — у перекрёстка двух главных аллей, с широким навесом и вывеской «Золотой Гусь». Кирилл был уже там — суетился у стойки, расставлял кружки и переругивался с помощником.

Он увидел нашу процессию, и глаза у него стали круглыми.

— Александр? Ты чего с такой оравой?

— Кирилл, мне нужен твой павильон. На день.

— На день⁈ — Кирилл выпучил глаза. — У меня торговля, у меня заказы, у меня…

Он осёкся, потому что увидел, кто стоит за моим плечом. Жан-Батист — заморский маэстро, которого два дня назад обсуждал весь город. Лоренцо — южный мастер со своим горшком. Кирилл переводил взгляд с одного на другого и обратно, и я видел, как в его купеческом мозгу, наконец, щёлкнуло.

— Это те самые? — спросил он тихо.

— Те самые. Будут готовить здесь вместе с моими ребятами. Столица и Слободка на одной кухне.

Кирилл молчал секунду, а потом его лицо расплылось в улыбке.

— Столы расставлять вдоль или поперёк? — спросил он.

— Вдоль. И лавок побольше. Народу будет — не протолкнуться.

— Дай мне полчаса.

Кирилл рявкнул на помощника и закрутилось.

Я развернулся было к своим. Потом снова к Кириллу.

— Кирилл, сколько у тебя людей?

— Пятеро подавальщиков, двое поваров и два парня на подхвате, — Кирилл загибал пальцы. — И я сам.

— Мало, но с моими хватит. Слушай сюда: твои подавальщики работают как обычно — принимают заказы, разносят, убирают. Пусть берут моих ребят в помощь, заодно дело им покажут. Твои помощники — на кассе, считают деньги, следят, чтобы никто не ушёл не заплатив. Ты сам — на входе. Встречаешь, рассаживаешь, управляешь потоком. Народу будет много, если пустить всех разом — подавятся друг с другом. Запускай партиями.

Кирилл кивал, а глаза его блестели купеческим азартом.

— Матвей — помпейку с арены тащите, возьми Быка и ребят Угрюмого. Она должна стоять здесь, справа от навеса. Тимка — разгружай тесто.

— Давай, Тимка, начинаем, — Лоренцо уже взялся за ящики с заготовками.

— Жан-Батист — тебе вон тот угол, у стены. Гришка!

— Тут! — мелкий вынырнул из-за Вариной юбки.

— Твоя станция — рядом с входом. Ты первый, кого люди увидят. Бери Сёмку и Машу, сегодня ты шеф на своей станции. Ставьте масло, яйца делай простые, в кляре. Не мудри. Справишься?

— Обижаешь, — сказал Гришка. — Мне фартук дадут?

— Варя даст. Варя!

— Слышу, — она уже раздавала фартуки. Петька получил свой и тут же повязал.

— Петька и Антон — подносы. Работаете в паре с кирилловскими подавальщиками, они по залу, вы от кухни до зала. Таскаете не останавливаясь. Антон — ещё следишь за водой. Кувшины, кружки, квас. Чтобы ни одна кружка не стояла пустой.

— Ясно! — рявкнул Антон.

— Лёшка, Федька — вы на подхвате у Тимки и Лоренцо. Начинку собираете, тесто раскатываете.

— Не подведём! — Федька вытянулся. Лёшка рядом кивал так яростно, что чуть не слетела шапка.

— Варя — ты следишь за залом. Вопросы?

— Вопросов нет, — сказала Варя таким тоном, что Жан-Батист рядом со мной невольно выпрямил спину.

— Она всегда так? — спросил он тихо.

— Всегда, — сказал я. — И не вздумай ей перечить.

— Не собирался, — Жан-Батист поднял ладони. — Я ценю свою жизнь.

Вскоре помпейку подкатили. Бык и двое угрюмовских парней вогнали её под навес, Тимка кинулся проверять кладку и через минуту уже закладывал дрова в устье. Лоренцо стоял рядом и смотрел, как занимается огонь, а на его лице было выражение человека, который вернулся домой после долгого путешествия.

Столы расставлены. Лавки на месте. Фартуки повязаны. Фритюр у Гришки начал нагреваться. Жан-Батист в своём углу разложил инструменты и разбивал яйца ножом, в воздухе. Федька с Лёшкой бросили свои дела и таращились на него с открытыми ртами, пока Варя не шуганула их обратно.

Кирилл вышел на порог своего павильона и повесил новую вывеску. Написал сам, углём, крупными кривыми буквами:

«Сегодня! Только один день! Мастера Великого Турнира готовят для вас! Пицца! Кальцоне! Десерты! Жареные яйца! Мясо на огне!»

Первые зеваки уже собирались. Мужик с пирожком в руке остановился, прочитал вывеску, перечитал и побежал за женой. Две женщины с корзинами замерли и начали шептаться. Мальчишка-разносчик с соседнего ряда увидел помпейку и заорал на всю аллею:

— Это печь с арены! Слободские приехали!

— Открываемся через час, — сказал я и засучил рукава. — А теперь — работать.

Через час павильон было не узнать.

Помпейка стояла справа от навеса, и Тимка уже разогнал её до рабочей температуры — воздух над куполом дрожал и плыл, а от устья тянуло таким жаром, что подавальщики обходили её по широкой дуге. Рядом с ней, плечом к плечу, Тимка и Лоренцо раскатывали тесто — южанин показывал, как правильно руками растягивать от центра, чтобы край оставался пышным, а Тимка в ответ показывал свой способ вымешивания, колотя тестом о стол. Лёшка и Федька сновали между ними — подавали муку, уносили готовые круги, раскладывали начинку по мискам. Лоренцо, который поначалу смотрел на них с сомнением, через десять минут перестал проверять их работу.

Слева, у длинного стола под навесом, Матвей поставил жаровню. Говяжья и свиная вырезка, нарезанная толстыми ломтями, ждала в маринаде. Матвей раскладывал угли, проверял жар ладонью.

Жан-Батист занял свой угол у стены и колдовал над своим блюдом. Рядом сновал Сенька, с интересом поглядывая на его работу. Жан-Батист что-то ему рассказывал, а тот внимательно слушал.

А Гриша уже работал, стоя на табуретке в своём белоснежном колпачке. Сёмка рядом чистил яйца, Маша обваливала их в кляре и передавала мелкому.

Я обошёл все станции по кругу. Остановился у Тимки с Лоренцо. Они работали ладно — южанин растягивал круги, Тимка принимал и укладывал начинку. Но я заметил кое-что.

— Стоп, — сказал я. — Оба смотрите.

Они замерли.

Я взял кусок теста, раскатал до нужной толщины. Потом сделал то, от чего оба обалдели.

Я обмакнул кисть в миску с дымным маслом и провёл ими по всей поверхности теста. Потом сверху — щепотка грибной пыли. Её я растёр ладонью, вминая в масло. И только после этого выложил начинку на будущую пиццу.

— Зачем? — спросил Лоренцо ошеломлённо.

— Масло и грибная пыль на тесте — это скрытый слой. Мы же не мажем в пицце тесто, — сказал я. — В печи масло впитается в тесто изнутри. Грибная пыль отдаст свой дух прямо в мякиш. Когда человек откусит — он получит удар вкуса не только от начинки, но и от самого теста. Корка будет пахнуть лесом и костром. Понимаете? Тесто перестанет быть просто подушкой.

Тимка открыл рот. Закрыл.

— Ого, — выдохнул он.

Лоренцо молчал, осмысливая увиденное.

— Ни разу не подумал, что тесто может нести вкус само. Для меня оно всегда было домом для начинки. Красивым домом, но домом.

Тимка уже мазал следующий круг и бормотал себе под нос — «масло, пыль, начинка, масло, пыль, начинка». Лёшка и Федька стояли рядом и запоминали.

Я пошёл дальше и перешёл к Жан-Батисту. Француз взбивал яичную массу венчиком.

— Сливок добавь, — сказал я, заглянув в миску. — Немного, четверть от объёма. Здешние яйца плотнее ваших западных, без сливок крем будет тяжёлым.

Жан-Батист замер с венчиком в руке. Посмотрел на меня внимательно и с некоторым удивлением.

— Ты прав, — сказал он. — Я заметил, что желток другого оттенка ещё на соревновании. Думал партия яиц такая попалась. Хотя и раньше подмечал такое, но никогда не задумывался. Приходилось выкручиваться. Надо же…

Он потянулся за кувшином со сливками, ну а я пошёл дальше.

Матвей у жаровни выкладывал первые ломти на решётку. Мясо зашипело, и запах горячей говядины пополз из-под навеса на аллею.

— Не трогай три минуты, — сказал я ему. — Пусть корка схватится сама. Потом переворачивай.

— Знаю, Саш, — Матвей усмехнулся. — Ты мне это двести раз говорил.

— Двести первый не помешает.

— Не помешает, — согласился он и положил лопатку.

Гриша у входа уже жарил. Масло в котелке пело. Яйца в кляре уходили на дно золотистыми шариками. Гришка выуживал их ложкой и раскладывал. Сёмка рядом не успевал чистить.

— Сёмка, быстрее, — скомандовал Гришка таким голосом, что я невольно усмехнулся. Шестилетний шеф гонял двенадцатилетнего помощника, и тот слушался, не пикнув.

— Гришка, масло не перегревай, — сказал я, проходя мимо. — Крошку кинь, проверь.

Гришка бросил хлебную крошку в котелок. Она заплясала и зарумянилась за три секунды.

— Нормально, — доложил он.

— Нормально, — подтвердил я и пошёл дальше.

Я ходил между станциями, как ходил всегда в той прежней жизни, которая закончилась взрывом газа. Шеф-повар видит всё происходящее на кухне. Он — дирижёр, который слышит каждый инструмент и поправляет прежде, чем фальшивая нота долетит до зала.

Кирилл открыл двери, и первые люди потянулись внутрь. Он рассаживал их, его подавальщики принимали заказы, Петька и Антон таскали подносы.

Через пятнадцать минут мест не осталось. Очередь вытянулась от павильона до соседнего ряда.

И тут в дверях появился Макар.

Мой портовый волчонок прибежал из порта, где проверял дедову харчевню и своего помощника, которого оставил за старшего. Он оглядел павильон — помпейку, жаровню, Тимку с Лоренцо, Жан-Батиста в углу, Гришку у входа — и посмотрел на меня.

— Я все сделал и пришёл, — сказал он. — Чего без меня начали?

— Встань к Матвею, — сказал я. — Он один на мясе. Поможешь ему если народ повалит. Рыбу тебе не дам, послезавтра нарыбачишься.

— Не нужна рыба, — Макар уже шёл к жаровне, на ходу закатывая рукава выше. — Мясо тоже умею.

Я стоял в центре и смотрел на своих ребят.

На Лёшку и Федьку, которые носились между Тимкой и Лоренцо и собирали кальцоне с сумасшедшей скоростью.

На Петьку, который чуть не столкнулся с кирилловским подавальщиком, увернулся, не пролив ни капли, и помчался дальше.

Бывшие враги и вечные друзья, столичные мастера и слободские пацаны — все на одной кухне и при одном деле.

— Александр! — крикнул Кирилл от входа. — Народ прибывает! На улице уже сотня стоит!

— Впускай партиями! — крикнул я. — И организовывай выдачу на улицу с собой! Варя, следи за потоком!

— Слежу! — отозвалась Варя.

Запах из павильона расползался по ярмарке. Все ароматы мешались в одно одуряющее облако, которое тянулось по аллеям, заворачивало за углы, хватало людей за нос и тащило сюда.

Первые порции ушли на столы, и я услышал единый вздох радости. Засучил рукава и пошёл к своей станции. Хватит дирижировать — пора и самому поработать.

* * *

К трём часам кончилось всё.

Сначала кончились яйца. Гриша выжарил последнюю партию, заглянул в пустую корзину и доложил Варе с невозмутимостью полководца, потерявшего последний полк:

— Яиц нет. Масло тоже заканчивается. Я закрываю станцию.

Потом кончилась мука. Тимка и Лоренцо выскребли всё до последней горсти, слепили из неё последний маленький и смешной кальцоне и торжественно разделили его пополам.

Потом кончилось мясо. Макар снял с жаровни последний кусок, разрезал на четыре части и загасил угли.

Жан-Батист вылил остатки крема в свою мисочку, полил последней ложкой ягодного соуса и отдал Наташе. Та приняла обеими руками и съела молча, с закрытыми глазами, не поделившись ни с кем.

Кирилл закрыл двери. Очередь на улице застонала, но Варя вышла и сказала голосом, от которого стонущие мгновенно утихли:

— Продукты закончились. Больше готовить не из чего. Ждите следующего раза.

Мы сидели за длинным столом посреди павильона — все, от мала до велика. Кирилл притащил жбан горячего сбитня с мёдом и корицей и разлил по кружкам. Большим — взрослые кружки, маленьким — поменьше. Грише и Маше — самые маленькие, с петушком на боку, которые Варя откуда-то раздобыла.

Кирилл высыпал на стол выручку.

— Это больше, чем я тут зарабатывал за день, — сказал он с восхищением.

— Дели на всех поровну, — сказал я. — Как договаривались.

— На всех — это на кого? — Кирилл обвёл взглядом стол.

Я тоже обвёл.

Тимка сидел рядом с Лоренцо. Оба они склонились над горшком с закваской, бормоча о пузырьках. Лёшка и Федька дремали, привалившись друг к другу — набегались за день так, что засыпали прямо за столом. Жан-Батист общался с Матвеем, пил сбитень маленькими глотками и смотрел на Гришу, который тоже засыпал, уткнувшись носом в стол. Макар молча грел руки о кружку. Наташа сидела между Марфой и Ольгой. Все трое были в фартуках, ведь их тоже запрягли работать, и выглядели счастливее, чем на любом столичном балу. Варя сидела напротив меня, пила сбитень и молчала. Петька считал монеты, Сёмка пересчитывал за ним. Антон спал, уронив голову на стол. Остальная детвора хомячила сладкие коврижки. Кирилловские подавальщики сидели с краю и улыбались усталыми улыбками.

— На всех, — сказал я. — На каждого, кто сегодня работал.

Кирилл кивнул и начал раскладывать монеты. Лоренцо поднял кружку.

— За что пьём? — спросил он.

— За пустые корзины, — сказал я. — Пустые корзины — это лучший комплимент для повара.

Мы подняли кружки. Даже дремавшие проснулись и присоединились.

Горячий сбитень с мёдом и корицей и полный стол людей, которые ещё два дня назад стояли по разные стороны помоста.

Тимка поднял голову от горшка с закваской и посмотрел на меня.

— Саш, — сказал он. — Давай завтра тоже так?

— Завтра у Макара бой, — напомнил я. — Послезавтра.

— Послезавтра, — согласился Тимка и снова склонился над закваской.

Лоренцо рядом с ним качал головой и улыбался.

— Безумный город, — сказал он. — Безумные люди. Безумный рыжий повар, который заставил меня раздавать семейные секреты мальчишкам.

— Не раздавать, — поправил Жан-Батист тихо. — Передавать. Разные вещи. Им передавать не жалко.

Лоренцо посмотрел на него и кивнул.

— Передавать, — согласился он. — Да. Пожалуй.

Солнце садилось за крыши ярмарочных павильонов. Огни на шестах начинали разгораться. Где-то на площади играли гусли, и чей-то пьяный голос затянул песню.

Хороший был день.