Всеволод вызвал их сразу после арены.

— Счёт два-один, — сказал Всеволод когда Мстислав и Оболенский вошли. — Остался финал. Анна против Веверина. Если она проиграет или сведёт вничью — мы проиграли. Если выиграет… — он не закончил, потому что заканчивать не требовалось. Все трое умели считать. — Мне нужен план. Что мы делаем, чтобы гарантировать победу Анны? Нужно ударить по самому Веверину. Он не должен выйти на турнир. Делайте что хотите, но мы должны победить.

Тишина. Угли в камине потрескивали, выбрасывая рыжие искры.

Мстислав стоял у камина, заложив руки за спину. Старый лис молчал дольше обычного. Это мрачное и задумчивое молчание стало ответом раньше, чем прозвучали слова.

— Нет, государь.

Всеволод посмотрел на него с удивлением.

— Что — нет?

— Моя дочь выйдет и будет драться честно. Без подстраховок, перехваченных продуктов, увечий и прочей грязи. Любой другой исход уничтожит её имя, а вместе с ним — честь моего рода.

— Честь рода, — повторил Всеволод с таким выражением, словно угольев в рот набрал. — Ты ставишь честь своего рода выше приказа Великого Князя?

Мстислав посмотрел ему в глаза. С жалостью посмотрел! Как на больного, с которым опасно и трудно договариваться!

Гнев начал подниматься где-то в глубине живота князя!

— Да, государь, — сказал Мстислав. — Ставлю.

Всеволод перевёл взгляд на Оболенского.

— А ты? Хочешь что-то сказать по лицу вижу. Так говори!

Ревизор Тайного Приказа стоял у двери с непроницаемым лицом, но голос его звучал суше, жёстче чем обычно.

— Государь, я выполнил ваш приказ на этапе «Дары Воды». Перехватил рыбу, зачистил рынок. Сделал грязную работу, против чести. Результат — ничья. Мальчишка вывернулся с карасями из ледника, а мы получили позор, о котором рыбаки уже шепчутся на причалах. Тайный Приказ существует для защиты державы. Не для войны с поварами. Я больше в этом не участвую.

— Не участвуешь, — Всеволод поднялся из-за стола. — Ты мне отказываешь. Мстислав мне отказывает. Кто ещё мне откажет? Феофан? Иларион? Может, Гришка шестилетний тоже скажет «нет, государь»?

— Гришка уже сказал, — негромко заметил Мстислав Данилович и улыбнулся. — Когда закрыл перед вами дверь трактира.

Ярость поднялась из живота. Двое его людей стояли перед ним и отказывали в лицо. Не предавали — хуже.

Всеволод открыл рот, чтобы приказать — бросить обоих в темницу, отобрать печати, разжаловать. Слова уже стояли на языке.

Боль ударила раньше.

Старая рана под рёбрами проснулась и скрутила грудную клетку. Спазм перехватил дыхание. Всеволод согнулся, упёрся кулаками в стол и стиснул зубы.

Мстислав шагнул к нему.

— Не трогай! — Всеволод выпрямился. Пот выступил на лбу, рана пульсировала тупым огнём. Душно. Каменные стены давили, потолок давил, собственный камзол давил. Воздуха не хватало.

Он рванул застёжки. Пуговицы брызнули по полу, камзол полетел на стол.

— Идите, — сказал он хрипло. Не «пошли вон», не «вон из моих глаз» — просто «идите», и это тихое слово прозвучало страшно.

Мстислав и Оболенский переглянулись. Поклонились и вышли без звука.

Всеволод стоял над столом, упираясь кулаками в дерево, и слушал, как затихают их шаги за дверью. Рана жгла. Ярость жгла. Одно от другого он уже не отличал.

Город лежал за окном. Его город, который теперь смотрел мимо него, на рыжего повара из трущоб. На повара, который отнял город, а потом отнимет государство, потому что он плетёт заговор, а эти дураки вокруг ничего не видят и не понимают! Купились на его посулы и бредут теперь за ним как телята за пастушком!

Он постоял, дождался, пока боль из острой станет тупой, и позвал Ермолова.

— Коней седлай. Хочу проехаться, подышать.

— Куда, государь?

— Куда дорога выведет. Мне нужен воздух.

Ермолов кивнул и вышел. Внизу загрохотали сапоги, заржали лошади, звякнула сбруя.

Всеволод накинул простой дорожный плащ, застегнул на одну пуговицу и вышел из кабинета. По коридору, по лестнице, через двор — не оглядываясь, не останавливаясь.

Впервые он не знал, что делать. Оба советника отказали. Церковь на стороне повара. Город на стороне повара. Собственные мастера — на стороне повара. Завтра финал, и если Анна проиграет — он потеряет весь север.

Конь ждал у крыльца. Всеволод вдел ногу в стремя, качнулся в седло и тронул поводья.

Ночная дорога приняла его.

Ночная дорога лечит лучше любого лекаря.

Всеволод пустил коня шагом и дышал. Прохладный воздух входил в лёгкие и забирал с собой по капле ярости, с каждым вдохом. Позади, в десяти шагах, цокали копыта гвардейского конвоя — восемь всадников, Ермолов впереди. Они молчали. Умные люди, научились чувствовать, когда Князю нужна тишина.

Дорога вилась через ночной лес. Луна светила сквозь ветви, и тени ложились на землю кружевом, которое двигалось и дышало от ветра. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то речным.

Всеволод думал не о турнире — о том, что случилось раньше. Ещё совсем недавно он приехал в этот город хозяином. Великий Князь Севера, чьё имя произносят стоя, чей взгляд заставляет людей опускать глаза. Приехал и обнаружил, что его город смотрит мимо него. На рыжего парня из трущоб, который жарит мясо и учит детей.

И на все это еще можно было бы закрыть глаза, если бы рыжий не был так упрям. Переехал бы во дворец, варил бы все что нужно по приказу, лечил князя и не было бы никаких проблем как и этого турнира.

Но Веверин упёрся, а сам Всеволод не мог потерять лицо. Так и произошло то, что произошло.

Конь шёл ровно, покачивая седока. Рана под рёбрами ныла. Лекари латали, мази снимали жар, но сама старая рана сильнее болела каждый раз, когда он выходил из себя. А он выходил всё чаще.

Два человека, которым он доверял, посмотрели ему в глаза и сказали «нет».

Всеволод сжал поводья.

Рыжий повар залез и им в головы, и подчинил их собственной воле. Как сделал это с Иларионом, с Феофаном и остальными. Теперь Всеволод остался один против них всех.

Конь перешёл на рысь. Тряска ударила по ране, и Всеволод качнулся в седле, но стиснул зубы и не придержал повода. Боль — хорошо. Боль прочищает голову лучше любого советника.

Веверин. Рыжий ублюдок, который кормит людей и этим отнимает у него преданность людей. Ведь преданность рождается не от силы, а от благодарности. Люди благодарны Веверину за сытую жизнь, за праздник, за мальчишек на арене. Они смеются, едят его свитки, бросают монеты в церковные сундуки и кричат его имя. А Князя — терпят. Как терпят сквозняк в доме, где нельзя заколотить окно.

Рысь перешла в галоп. Ветер ударил в лицо, деревья замелькали по сторонам, и конвой за спиной загрохотал копытами, подстраиваясь под рывок. Рана отозвалась — острым жалом, от которого перехватило дыхание. Всеволод пригнулся к гриве и сжал бока коня коленями.

Дорога летела под копыта. Лунный свет мелькал между стволов, как вспышки далёких костров. Всеволод гнал и думал, что бежит от города, от турнира, от рыжего повара, — но знал, что не бежит. Много лет назад, в степи, он так же гнал коня перед боем, чтобы кровь разогналась и голова стала ясной.

Сегодня голова не прояснялось. Становилось только хуже. Каждый удар копыт отдавался под рёбрами, и боль из жала превращалась в горячую волну, которая заливала грудь и поднималась к горлу. Мышцы вокруг старого рубца свело судорогой — знакомое ощущение, после которого обычно приходилось лежать день или два.

Всеволод натянул повод. Конь перешёл на шаг. Гвардейцы подтянулись.

— Государь? — послышался встревоженный голос Ермолова.

— Ничего, — Всеволод выпрямился в седле. Перед глазами плыли цветные круги. — Где мы?

— Бобровский тракт, государь. До Бобровки две версты.

Бобровка. Деревня в глуши, о которой ему докладывал Оболенский. Лечебница, которую строит Церковь на деньги Веверина. Даже здесь, в лесной дыре, Веверин протянул свои рыжие руки.

Боль ударила снова — так, что Всеволод вцепился в луку седла обеими руками. Пальцы побелели на кожаной обмотке. В глазах потемнело, и лунный свет расплылся в мутное пятно.

— Государь! — Ермолов подлетел вплотную, схватил за плечо.

— Не трогай, — прохрипел Всеволод, но руки уже не слушались. Поводья выскользнули, и конь, почувствовав свободу, встал, переступая ногами.

Бобровка. Две версты.

— Вперёд, — выдавил Всеволод. — В деревню.

Ермолов рявкнул команду. Конвой сомкнулся вокруг Князя, и два гвардейца подхватили его коня под уздцы с обеих сторон. Всеволод сидел в седле, вцепившись в луку, и держался на чистом упрямстве, которое не дало умереть ему в бою в степи.

Деревья расступились. Впереди замерцали тусклые огоньки.

Бобровка.

Деревню Всеволод увидел сквозь мутную плёнку боли. Несколько тёмных изб, тусклый свет в окнах, собачий лай. Посередине — длинное бревенчатое строение с недостроенной крышей, из трубы которого валил дым, пахнущий травами.

Конь встал у коновязи. Всеволод перекинул ногу через седло, нащупал левой стопой землю и понял, что правая не держит. Мир качнулся, небо поменялось с землёй, и он рухнул боком.

Белая вспышка. Где-то далеко — грохот сапог.

— Государь! — сорванный голос Ермолова.

Всеволод лежал и видел над собой плывущие звёзды. Рана болела так, что каждый удар сердца прошивал позвоночник раскалённой иглой. Попробовал подняться на локте и не смог — руки стали чужими, ватными и бесполезными.

Вокруг метались гвардейцы. Восемь вооружённых мужиков посреди спящей деревни, и ни один не знал, что делать с государем, который лежит в грязи.

Дверь лечебницы распахнулась.

Человек на крыльце заставил гвардейцев запнуться. Высокий, широкий в плечах, с обветренным лицом и седой бородой. На нём была одета простая ряса, но под ней угадывалось тело, которое носило кольчугу. Спокойные глаза смотрели на суету так, как смотрит старый волк на возню щенков.

— Что за балаган вы здесь устроили⁈ Чего разорались⁈ — прорычал он таким тоном, что гвардейцы невольно вытянулись. — Вы у лечебницы. Здесь больные спят.

Ермолов развернулся к нему, и ладонь его легла на рукоять.

— Кто таков⁈ Именем Великого…

— Сотник Владычного полка, — оборвал Панкрат, и Ермолов подавился остатком фразы. Владычный полк — церковное воинство, люди, с которыми княжеская гвардия предпочитала не пересекаться. — Убирай железо. Раненому нужна помощь, а не охрана.

Панкрат сошёл с крыльца в три широких шага и присел над Всеволодом. Лицо сотника оставалось суровым, без капли дворцового почтения. Но узнал. Узнал, стервец.

Его тяжёлая ладонь легла на грудь, скользнула к старому шраму. Всеволод захрипел, когда пальцы Панкрата нащупали под кожей твёрдый бугор, от которого во все стороны расходился слепящий огонь.

— Жар какой, — мрачно констатировал Панкрат, не обращая внимания на рычание Князя. Пальцы нажали сильнее. — И желвак каменный. Осколок это, государь.

— Без тебя знаю… сотник, — прохрипел Всеволод. — Полежать мне надо. Пройдет.

— Раньше может и проходило, а сейчас не пройдёт, — Панкрат ощупал вокруг. — Сдвинулся осколок. Нутро тебе рвёт.

Панкрат поднял глаза на командира гвардейцев.

— Если осколок этот пойдёт ходить и кишку или жилу пропоет, то до утра государь не доживёт. Берите его за плечи и под колени! Внутрь несите, живо! И чтоб не трясти!

Гвардейцы подхватили Всеволода. Понесли к крыльцу. Над головой потянулся бревенчатый потолок, качнулся свет масляной лампы, мелькнули связки трав по стенам. Пахло мятой, хвоей и чем-то дурманящим.

Его уложили на широкую лавку, застеленную чистой холстиной.

— Анисим! — рявкнул Панкрат. — Тащи нож калёный! И дурман давай, сонную вытяжку, самую крепкую, что есть! Резать сейчас буду!

Из глубины лечебницы послышалось торопливое шарканье.

Всеволод повернул голову и сквозь пелену боли увидел странное сооружение — медный куб с витой трубкой-змеевиком, уходящей в бочку с водой. Из змеевика в глиняную миску капала густая тёмная жидкость. Рядом суетился тощий мужичонка с бегающими глазами и багровым носом.

— Готово, отец Панкрат! — Анисим подбежал с миской. Руки его тряслись — он разглядел плащи и понял, кого будут резать. — Свежая маковая слеза с болиголовом! Вытяжка двойная! Каплю на язык — и слон упадёт!

Панкрат забрал миску, приподнял Всеволоду голову.

— Пей, государь.

Всеволод стиснул зубы, глядя на тёмную жижу. Резать. Здесь, на простой лавке, руками церковного рубаки, под зелье из аппарата уличного стряпухи. Вся его власть и дворцовые лекари остались там, за стенами этой пропахшей травами избы.

А здесь была только смерть, которая уже скреблась под рёбрами.

— Пей, — повторил Панкрат, поднося край миски к его губам. В другой руке сотника уже блеснуло короткое лезвие, очищенное над огнём. — Если наживую резану — от разрыва сердца помрёшь. Пей до дна.

Всеволод разжал челюсти и выпил.

Зелье обожгло горло дикой, вязкой горечью. Упало в желудок тяжёлым камнем.

Секунду ничего не происходило, а потом мир резко накренился. Острая, рвущая боль под рёбрами вдруг стала далёкой, словно её завернули в плотный войлок. Тело налилось тяжестью, язык прилип к нёбу.

Он попытался поднять руку, но пальцы не послушались. Гвардейцы у двери, медный куб в углу, суровое лицо Панкрата с ножом — всё начало таять в густом, душном тумане.

«Как интересно жизнь распорядилась. Лечебница рыжего спасает мне жизнь», — вяло подумал Князь.

Панкрат прижал ладонь к его груди, нащупывая осколок под кожей, и занёс нож.

Всеволод закрыл глаза и провалился в глухую, чёрную пустоту.