День начался совсем не так как я рассчитывал. Нет, выспался на раскладушке в ЛФТИ я прекрасно, перекус в институтской столовой тоже был неплох, а вот потом, когда я собрался сдать еще пару экзаменов, меня перехватил человек назвавшийся Яковом Капустиным. И дальше уже сработала смесь памяти меня и Антонова-младшего. Тот вспомнил, что Капустин был в 1937-м исключен из партии, но потом по просьбам рабочих с его завода это решение отменили. Более того, тогда же его приметил товарищ Жданов и начал обращаться с некоторыми личными поручениями. Как оказалось, бывает и такое.

Я же вспомнил этого Капустина по блокаде Ленинграда, когда даже под бомбардировками он лично участвовал как в эвакуации, так и запуске оставшихся в осажденном городе предприятий. В общем, вроде бы неплохой мужик, кстати, фактически коллега, инженер, даже получивший возможность пройти стажировку на «Виккерсе» за границей. Вот только смотрел он на меня как-то не очень добро, да и связи с англичанами как будто вызывали вопросы.

И я насторожился.

А Капустин передал, что товарищ Жданов мной недоволен: прошло два дня из отведенного срока, а я так ни разу и не доложил ему о ходе процесса. А потом как бы между делом заметил, что мне оказали честь, и он заменит моего институтского куратора от парткома на будущем экзамене. В общем, обложили демоны — пришлось срочно включать мозги. Вопрос первый, нужны ли Жданову мои доклады? Как бабке припарки. Хочет ли он контролировать странную суету, хоть и не очень верит в мой успех? А вот здесь точно да. Казалось бы, ситуация не очень приятная, но у меня, к счастью, был уже отработанный на ЛФТИ и НКВД метод. Немного подставиться, дать возможность контроля, и для того же Жданова этого должно было оказаться более чем достаточно.

Тем не менее совсем уж жестить я не стал, и, скорее, намекнул на потерю опытных кадров после чисток. Тут бы Капустину успокоиться, но тот решил меня дожать и спросил про индустриализацию. Кажется, рассчитывал, что на дистанции я или сдуюсь, или выдам что-то совсем уж резкое. Не на того напал! Между прочим, я ту же историю партии сдавал еще в 80-х, и тогда нас за лишнее слово строили так, что нынешние первые шаги в этом направлении казались детскими играми. Сначала я выдал базу про энтузиазм рабочих масс и то, что страна перестала плестись в хвосте у капиталистов. А потом те же намеки.

— Если же рассматривать народное хозяйство как инженерную систему, — мне показалось, что из-за двери донесся женский стон. И кого же это я настолько разочаровал? — В таком случае решение товарища Сталина позволило сделать ее самоподдерживающейся. Легкая промышленность невозможна без тяжелой. Решая ее проблемы, мы бы не решали проблемы страны, а сейчас Советский Союз получил технологический суверенитет, особенно важный во враждебном для нас окружении капиталистических держав.

— Довольно… утилитарный и узкий взгляд на вопрос, — Капустин уставился мне точно в лоб. — Как вы оцените влияние индустриализации на смычку между рабочим классом и крестьянством?

Я почти оценил. Вопрос прямо-таки подразумевал упоминание сложностей, а это все-таки будет уже слишком много для моей задумки.

— Я бы оценил смычку опять же с точки зрения системы. Государство сделало то единственное, что должно было сделать. Крестьянство инвестировало свои силы и ресурс в новые заводы, а страна за это всего через пять лет вернула ему все сторицей в виде тракторов и станций для их обслуживания.

— Инвестиции — какой вы выбрали капиталистический термин, — поморщился комсомолец.

— Тем не менее, по сути лично у меня возражений нет, — профессор же одобрительно кивнул и посмотрел на Капустина.

— Меня все же смущает, что студент, — тот еще не отвел от меня взгляда, но все равно почувствовал чужое внимание, — не показывает знания точных формулировок из «Краткой истории ВКП (б)». Возможно…

— Третий вопрос был бы уже нарушением регламента, — профессор ответил жестко, и я неожиданно осознал, что тот единственный твердо и четко меня поддержал. Причем было видно, что он согласен с Капустиным, но тот был чужой, а я — свой.

— Тогда… — начал было Капустин. Вот же твердолобый! Я сначала разозлился, а потом просто понял, что тот больше администратор, чем политик.

— Тогда, может, пересдачу на 29 число? — предложил я. — А там вы уже точно поймете, что я за человек такой.

Повисла пауза, Капустин задумался, а потом все-таки кивнул. Вот и договорились. Закончив с формальностями, я бросил взгляд на часы и поспешил сбежать из кабинета. То, что я временно разобрался с интересом Жданова — это хорошо, но пропускать первую плавку графита я не собирался. На входе меня неожиданно встретили Ирка, Кудрявый, Ольга и несколько незнакомых студентов. Оказывается, у меня была даже группа поддержки.

— Наши победили, — обнародовал я результаты под две улыбки и четыре недовольных взгляда.

— Опять какие-то свои штучки использовал, — толстяк нахмурился и даже поиграл то ли жиром, то ли мышцами, напоминая о том, как недавно меня побил.

— Сомневаться в справедливости решения членов партии и комсомола — это не очень разумное поведение, студент Кудрявый, — вслед за мной вышел профессор, очень удачно подловив покрасневшего толстяка.

Тот даже вспотел, потом пролепетал неразборчивые извинения и куда-то убежал. Романова сделала вид, что меня особо не знает, и я уже хотел было тоже бежать дальше, когда Ирка протянула мне ладонь и буркнула еле слышное поздравляю.

— Спасибо, — я спрятал руки в карманы и побежал дальше.

— И зачем ты его поддержала…

— Все равно он нас позорит…

— Сегодня он хотя бы ничего не завалил, — донеслось из-за спины Иркино объяснение.

Я только улыбнулся тому, как неплохо она держалась, и, оказавшись за углом, вытащил и прочитал незаметно переданную девушкой записку. Та предупреждала, что Кудрявый, Покровский и еще несколько студентов с курса решили записать в помощники по моему проекту и саботировать работу позорящего всю страну гада. Последнее это вроде как цитата. Интересно, Ирка ее от них услышала или просто от себя добавила? Я улыбнулся тому, что мой агент уже начала действовать, причем, что вдвойне приятно, совершенно самостоятельно. Девушка оказалась даже более ценным кадром, чем я рассчитывал, и теперь нужно было решить, что же делать с полученной информацией.

Прикинув пару новых планов и дополнив пару старых, я вышел на улицу. Уже ярко светило солнце, но ленинградские морозы все равно пробирали до костей. К счастью, я тут ненадолго: просто обошел здание института, добежал до центрального корпуса ЛФТИ и спустился на цокольный этаж через правое крыло. Именно тут располагалось тяжелое оборудование вроде вакуумных печей, где мне должны были очистить графит. Поближе к толстому фундаменту, которому нужно было не просто удержать десятки тонн различных приборов, но и вибрации от них.

— Почти не опоздали, — с улыбкой встретил меня Иоффе.

— Добрый день, Абрам Федорович, — поздоровался я и закинул одежду на показанную вешалку.

— Как история партии?

— Пришлось отдать ее на откуп товарищу Жданову. Ну да ему так привычнее, а мне… Спокойнее, когда ему спокойнее.

— Кхм, — Иоффе насмешливо хмыкнул, но в итоге только головой покачал. — Эх, мне бы, молодежь, вашу веру в собственные силы. Но у возраста есть свои преимущества.

— Это точно! Мне до своего института еще расти и расти.

Иоффе снова хмыкнул, а потом, словно забыв про разницу в возрасте, показал мне сразу несколько лабораторий, выделенных под наши задачи. В первой была обычная дробилка для измельчения графита. Щековая, чугунная с виброситом, после которого получалась та самая масса, которую мы в дальнейшем и будем очищать. В глаза бросалось огромное количество пыли, с которой пытались бороться рукавными фильтрами, но… Их эффективность находилась в районе 80–90 процентов. Лучше, чем ничего. Меньше, чем хотелось бы, учитывая, что в итоге вся эта пыль будет оседать в легких тех, кто с ней работает. И совершенно недостаточно, если мы решим ставить похожие системы фильтрации на вентиляцию реактора.

— Сейчас готовят уже вторую партию графита, — Иоффе вводил меня в курс процесса, — Первую перемололи еще вчера, за ночь подсушили и теперь грузят в колонны.

Мы подошли к следующей лаборатории с печами, где два ассистента засыпали графит в керамическую реторту. По-простому, трубку длиной где-то метра полтора и диаметром сантиметров двадцать.

— Раз уж мы тут, — Иоффе неожиданно хитро прищурился, — Может, вы сами, студент Антонов, расскажете мне, как именно проходит очищение графита. Например, почему мы будем нагревать именно до тысячи ста градусов? Или зачем была нужна ночная сушка?

Профессор — всегда профессор, но мне было не сложно подтвердить свой уровень. Да и сверить технологии лишним не будет.

— Тут все просто, — начал я, заметив, что в нашу сторону начинают коситься. — До 900 градусов диффузия хлора в графит слишком медленная, связи с примесями не рвутся. А больше тысячи двухсот: начнется хлорирование самого углерода, что нам тоже не надо. Итого остается подобрать оптимальное значение в этом диапазоне, что вы, видимо, уже давно сделали.

— Неплохо. А про сушку.

— Если будет вода, то на графит осядет борная кислота, что сведет всю нашу работу на нет. Поэтому без нее никак. Поэтому же сейчас ваши ассистенты не просто засыпают графит, но и откачивают из реторт весь воздух.

— Очень хорошо. А дальше?

— Потом медленно поднимете температуру, и, когда дойдете до нужной, начнется подача хлора.

— Почти, — на этот раз Иоффе меня поправил. — Сначала несколько часов будем продувать графит азотом, чтобы уж наверняка высушить, а вот уже потом можно и как ты сказал. Два часа продувка, двенадцать — хлорирование, еще четыре на остывание и пара на выгрузку. В общем, завтра с утра можно будет собраться и проверить первые две партии.

— Две?

— Я помню, что время у тебя ограничено, а нам нужно отработать процесс, поэтому в соседней лаборатории готовится еще одна реторта.

Иоффе довел меня до соседней двери, и там действительно работала еще одна пара ассистентов, одного из которых я даже знал. Оказывается, обладатель Сталинской премии крепыш Покровский уже неплохо так закрепился в ЛФТИ. И работает вроде бы старательно, без спешки, но все равно есть у меня по нему нехорошие предчувствия. А тут еще предупреждения от Ирки: нет, завтра на приемке точно нужно будет быть настороже.

А еще… Внезапно я осознал кое-что очень важное. Прикинул размеры колб, объем помещенного внутрь графита, аж две печи, выделенные ради важного дело.

— А сколько, говорите, графита вы сможете очистить за сутки? — внимательно посмотрел я на Иоффе.

— В каждой колонне около ста килограммов.

— Но мне будет нужно… — цифра вылетела из головы, пришлось вспоминать размеры и считать на глаз. — Двадцать пять тонн. С учетом потерь и брака лучше рассчитывать, что в очистку нужно будет запускать все тридцать.

— Естественно, лабораторные печи промышленные объемы не потянут, — Иоффе потер за ухом, — Мы отработаем для вас процесс, а, чтобы его масштабировать, уже нужно будет обращаться на заводы. На той же «Светлане», что делает для вас бериллиевые пластины, есть вакуумные печи, вполне можно будет собрать их в каскад и загружать в сутки по тонне-полторы.

Я прикинул сроки. Вроде бы и успеваем, но ведь реактор еще и собрать нужно, плюс форс-мажоры. Что еще можно сделать?

— Шахтные печи, как на том же Кировском, — подала голос шиза. — В каждую по четыре тонны засунем. Выбьешь три печи, за три дня и управимся. С запасом.

— Какие шахтные? Нет, подготовить их к подаче хлора и вывести в отдельную вентиляцию можно, плюс пара дней, но в итоге все равно быстрее управимся. Вот только при такой кладке хлор никогда не продует графит!

— А если будут дырки? В смысле, поменяем очередность. Сначала отольем будущие кирпичики для реактора, а потом их очистим. Сама их форма поможет хлору их огибать.

— Красиво. Но после спекания графит станет уже плотным. Хлор, дай бог, на полсантиметра вглубь пройдет, а остальное потом остановит наш реактор. Нет, нужно еще думать.

— Псевдоожижение, — выдала новую идею шиза.

— Ну, конечно! Непрерывный реактор с псевдоожиженным слоем, как современные установки крекинга нефти или аппараты для попкорна.

— Нашел с чем сравнивать.

— Зато понятно. С одной стороны засыпали зерна-графит, снизу идет газ под давлением, который поднимает их воздух, отчего твердые предметы начинают вести себя как жидкость и равномерно обрабатываться. А потом то, что уже очистили, переходит в зону готового продукта. Идеально!

— Вот только графит не попкорн, он не станет сильно легче, когда очистится. Как ты сделаешь шлюз, который отделит одно от другого?

— Тогда… — я крутил в голове варианты установки. — Сама идея позволит нам расширить колбы. Не на сто килограммов, а минимум на пятьсот. Дальше проще, как сказал Иоффе, идем на «Светлану», где есть для них печи и системы вентиляции, даже думать не придется над этим. Берем три печи, в одной греем, в другой обрабатываем хлором, в третьей остужаем. Подготовив несколько реторт, которые запустим по этой цепочке, мы сможем получать на выходе чистую партию раз… Скажем, в шесть часов — нужно будет пересчитать время под скорость хлорирования таким методом. Никаких суток на круг, все быстрее, все проще контролировать. Не идеально, но мне уже нравится.

И я рассказал Иоффе свой новый план. Тот задумался.

— Кипящий слой как в установках Винклера для известняка?

— Ага, — я про такие не слышал, но на всякий случай согласился.

— Так раньше не делали.

— Раньше никому и не нужно было столько очищенного графита.

— У Винклера все-таки не хлор используют, он же мгновенно разъест стальные распределительные решетки. Впрочем, тут можно будет сделать их из карбида кремния, который инертен к хлору, — Иоффе на ходу вдохновился новой интересной задачей. — Ладно, с этим решим, но сам графит еще легкий. Его же не просто поднимет, а моментально затянет в систему отвода газа.

— Неужели, мы с вами не сможем рассчитать скорость подачи хлора, чтобы ее хватило для кипящего слоя, но не хватило для выдувания.

— Вот же вы, чертяка! — цокнул языком Иоффе. — Рассчитаем. И тут понадобятся не только расчеты и новые решетки. Форму реторт тоже нужно будет поменять. Сделаю до завтра, сам, но… Вам, студент Антонов, нужно будет решить вопрос с печами. аВот

— Есть проблемы? — сразу подобрался я.

— Раньше думал дать вам самому это узнать, но… Вы меня удивили, поэтому слушайте. «Светлана» взяла заказ на бериллий от Ленгорсовета из-за небольшого размера партии, вот только несколько десятков тонн графита — это уже совсем другое дело. Это не просто производство, это приемка, отгрузка, хранение. Новая линия, в конце концов. Не пара человек, а сотни человеко-часов!

— Кто-то другой их нагрузил? — прочитал я главное между строк.

— Военные, — кивнул Иоффе. — Так что на заводе вам просто не смогут ничего сказать, пока не придет добро от Ленинградского военного округа и лично от командарма 2-го ранга Мерецкова.

Сука! Военные! Не то чтобы я имел что-то против армии, но… Имею! С ними договориться по-нормальному просто нереально. Для них логика и здравый смысл не имеют никакого значения, если идут против планов и устава. А мне как раз на это и предлагают покуситься. Вот же зараза!

— Я… Подумаю, что можно будет предложить Ленинградскому военному округу, — вздохнул я. — Абрам Федорович, поможете организовать встречу, чтобы хотя бы на это не тратить время?

— Завтра в десять получишь образцы графита, а, как освободишься… Скажем, к двенадцати подъедешь на площадь Урицкого.

Я кивнул: в будущем видел здание штаба на Дворцовой, ну а Антонову и лично доводилось туда заглядывать. Значит, у меня есть половина дня и вся ночь, чтобы сообразить, как можно впечатлить военных.

— Бомба, — подала голос шиза.

— Будь она у меня на руках, мы бы, конечно, договорились. Но ее нет, и еще долго не будет.

— Картинки?

— Не хватит тут даже самой красивой презентации. Нет, если другого выхода не найдется, можно будет попробовать, но… Мне нужны шансы повыше.

— Что-нибудь реальное, но не бомба. Что-нибудь, что ты можешь показать прямо сейчас…

Шиза не закончила, но и так было абсолютно понятно, к чему она клонит. Очень некрасивое, очень опасное решение.

— Абрам Федорович, — вздохнул я, — А не поможете еще кое с чем? Нужны подопытные крысы и… Один из лабораторных излучателей нейтронов.