В ночь после возвращения в Маленький Рай Илай Рэтбоун навестил Нейта.

Они даже не дружили – по крайней мере, так казалось Нейту. Илай всегда был довольно злым, а в последние недели перед исчезновением стал еще злее.

Этот высокий, худой рыжий мальчишка с жилистым телом и костлявыми руками любил прижимать к себе маленьких детей и «играть» с ними в довольно жестокую игру: безостановочно тыкал пальцами в грудь ребенка, пока тому не удавалось назвать десять шоколадных батончиков.

«Милки Вэй»… ах, ах, а-а-а!.. «Херши»!.. «Пэйдэй»! «Милки Вэй»!

«Ты повторяешься, дурачок. Начинай сначала!»

Он и с Нейтом такое провернул. Элтон и Билли Редхилл смеялись, когда Нейт завис на девятом. Его мозг просто отказал. Он мог вспомнить любое количество конфет, жевательных резинок и газировки – «Флипстик», «Лемонхедс», «Блэк Барт», «Свитартс», «Фрости Рут Бир», – но ни одной дурацкой шоколадки. Пальцы Илая впились в его грудную клетку так сильно, словно тот собирался пробить там дыру.

– «Скутер Пай»! – закричал он.

– Что скажете? – обратился Илай к остальным.

Элтон и Билли покачали головами.

– Нет, это печенье, – сказал Элтон.

– Тогда начинай сначала! – Рэтбоун ухмыльнулся.

Илай мог быть злым, как яд гремучей змеи (так говорила бабушка Нейта). Но стоило появиться преподобному, как мальчишка тут же превращался в паиньку. Этот подлиза очень хорошо знал Библию и так замечательно читал катехизис, что стал одним из любимчиков Флешера; впрочем, Нейту казалось, что тот смотрит на детей так же, как сам Нейт – на мартышек в зоопарке.

И вот среди ночи Нейт услышал за окном голос Илая: «Нейт… проснись, Нейт…»

Когда Нейт только появился в коммуне, Илай еще ни над кем не издевался. Тогда за ними присматривала миссис Хьюз – строгая женщина, не терпевшая непослушания. Но позже она сломала ногу и была вынуждена уехать; дети получили возможность делать все, что им заблагорассудится, – лишь бы не пропускали проповеди. Илай использовал эту вновь обретенную свободу, чтобы изводить выбранных им жертв.

Он не всегда вел себя так мерзко. Раньше его «игры», пусть и жестокие, ничем не отличались от того, что Нейт терпел от школьных задир. С такими мерзкими идиотами, рассуждал Нейт, всем детям приходится иметь дело. Вот взрослые уже не ведут себя так подло… Правда, бывший начальник его отца, почтмейстер Джим, был таким же задирой, как Илай, просто постарше. Он издевался над отцом даже в присутствии Нейта – лупил его по лопаткам с такой силой, что тот едва удерживался на ногах, а потом смеялся и заявлял: «Тебе бы в цветочном магазине работать, а, Редж? Анютины глазки там подрезать». А другие почтальоны хохотали, будто дети. Смеялись, чтобы их самих не задирали…

В такие моменты Нейт мечтал, чтобы рядом была мама. Она бы при всех дала Джиму пощечину за то, что он так разговаривает с ее мужем. (Отец, в отличие от нее, никогда и не пытался защищаться. Нейт часто спрашивал себя, почему его мать вообще любит его отца, и наоборот. Они так отличались по характеру, словно принадлежали к разным видам.) Если бы Джим сказал: «Что, за юбку жены прячешься, Редж?» – мать снова отвесила бы ему пощечину. А попробуй он замахнуться на нее – она нашла бы что-нибудь острое, чтобы атаковать в ответ. И если бы Джим не остановился, то в следующий раз она взяла бы пистолет! Мама отличалась не просто «горячим» темпераментом – это скорее была лава. Комета.

И сейчас она сидела в тюрьме. Общество не одобряет людей, которые не могут сдерживать свой гнев (даже если при этом они защищают тех, кого любят). Правда, его мама попала в тюрьму по другой причине: она нарушила закон, пытаясь заработать деньги. И хотя потом плакала и говорила Нейту, что сделала это только ради него, он не мог до конца простить ее, потому что из-за ее преступлений ему пришлось переехать с отцом в Маленький Рай.

…Нейт перевернулся в постели, и пружины кровати заскрипели. В хижине было темно; рядом храпел отец. Раньше они жили в доме. Маленьком, с тремя спальнями и крохотной лужайкой, но все же доме. А эта хижина, их нынешнее жилище, годилась разве что для охотников, ночующих зимой в лесу, чтобы утром опять отправиться ловить норок. Водопровода тут не было, так что приходилось пользоваться уличным туалетом. Если ночью нужно было помочиться, Нейт бежал через площадь к «сортиру», как это место называли, и садился на корточки над лужей темных вонючих отходов. Пока он пытался опорожнить мочевой пузырь, что-то скреблось и царапалось о стену пристройки. Он знал, что это всего лишь ветки дерева, но в три часа ночи ему представлялась ведьма, вся высохшая и сморщенная, с зубами, похожими на разбитые раковины улиток, скребущая ногтями по доскам рядом с его головой. Его мочеиспускательный канал сжимался от страха. Иногда мальчик лежал в постели и терпел – мочевой пузырь разрывался, а он проклинал себя за то, что выпил второй стакан воды за ужином. Нейт считал, что лучше пусть мочевой пузырь лопнет, лучше уж залить мочой матрас, чем торчать в той пристройке рядом с ведьмиными ногтями, водящими по стене…

Мальчик встал с кровати. В хижине было холодно, и его голые ноги покрылись мурашками.

Фосфоресцирующие стрелки будильника показывали 2:55 ночи. Нейт уставился в окно. Там ничего не было…

…но он чувствовал чье-то присутствие в темноте. Прямо за окном. Кто-то чего-то ждал.

Маленький Рай был не так уж плох, когда они только перебрались сюда, но Нейт никогда не чувствовал себя здесь как дома. Его мама не придавала большого значения религии – люди могут есть что угодно, но лучше им не появляться у меня на пороге, предлагая свое яблоко, – поэтому Нейт с самого начала оказался в невыгодном положении. Он ни строчки не знал из Библии…

На каждую проповедь приходилось надевать толстые шерстяные штаны, и теперь его ноги безумно чесались всякий раз, когда преподобный открывал рот. Кажется, это называется рефлексом Павлова. Нейт узнал о нем еще в своей старой школе, где преподавали биологию и рассказывали об устройстве человеческого мозга. В Маленьком Раю о таких вещах не говорили. «Наука мешает нашему общению с Господом», – объясняли Нейту.

Он скучал по своей школе. И еще по многим вещам: по телевизору, по комиксам, по аромату ванильных духов из дешевого магазина, которыми пользовались одноклассницы, и даже по запаху автомобильных выхлопов и сигарет в кинотеатрах, хотя никогда бы не подумал, что будет скучать по першению в горле от дыма «Мальборо». Ему не хватало поездок на машине, просмотра фильмов в кинотеатрах… Впрочем, все это смешалось в его голове с дурными запахами, связанными с этими радостями, и он не мог сформировать более сложные умозаключения. Он был еще ребенком и не все мог передать словами.

Преподобный не обращал внимания на Нейта и его отца: в коммуне они появились поздно и занимали низкое положение в иерархии местных обитателей. Отца это, похоже, не беспокоило, а вот Нейта – очень даже. Хуже всего было то, что с некоторых пор все покатилось под откос. Даже жители Маленького Рая изменились: внезапно похудели до болезненного вида, и Нейт тоже. Теперь он ненавидел смотреть на себя в зеркало. Трудно было понять, в чем дело. Причин для таких изменений не было, поэтому никто и не обсуждал их. Сюда их призвал Господь. Так зачем ему приводить их к страданиям?

Но Нейт ощущал: что-то летало вокруг. Как будто в воздухе вился триллион невидимых ртов, усеянных микроскопическими зубами, и все эти рты грызли обитателей коммуны с утра до вечера. Или – этот образ пугал его еще сильнее – те же крошечные рты, но уже с языками, покрытыми иголками, ползали по земле, впиваясь в ноги, и сосали кровь, как комары, перекачивая жизненную энергию людей в бледный вздутый мешок, похожий на желудок, спрятанный глубоко под землей. Из этого желудка еще глубже под землю вела единственная трубка, которая питала нечто огромное и ужасное…

Нейт подошел к окну, хотя и не хотел. Больше всего на свете он желал вернуться в постель, натянуть на голову одеяло и… помолиться. Мальчик почти никогда не молился по-настоящему. Да, он мог произнести нужные слова, перекреститься и все такое, но он ни о чем не просил и не разговаривал с Богом как мужчина с мужчиной. За всю свою жизнь он по-настоящему молился всего несколько раз. Когда мать посадили в тюрьму, он молился, чтобы Бог уберег ее, потому что накануне смотрел «Драгнет»[11], а некоторые из людей, которых Джо Фрайдей сажал в тюрьму, были жестокими бандитами, и Нейт очень не хотел, чтобы маме попалась сокамерница вроде Большой Берты или Адской Ады.

Несколько раз он молился и за отца. Хотя тот и был слабаком – как же ужасно, что ребенок знает это о своем отце, – но все-таки не заслуживал ничего плохого.

И сейчас Нейт мечтал услышать успокаивающий голос Бога, но помолиться не мог: ноги сами вели его к окну. К голосу Илая, совсем не такому, как обычно. Тот звучал глухо, будто горло Илая было забито землей или заполнено гнилыми сточными водами, так что изо рта вырывалось захлебывающееся бульканье.

Нейт… не будь трусом, как твой папаша. Иди ко мне. Я ничего с тобой не сделаю, слово скаута.

Отец захрапел во сне. Нейт хотел позвать его, но в горле пересохло так, что он не смог издать ни звука, словно рот был полон крекеров с газировкой.

В последнее время все в Маленьком Раю стали не только выглядеть странно. Самая жуть была в том, как они теперь себя вели. Поначалу все дети были совершенно нормальными. Конечно, они отличались большей религиозностью, чем прежние друзья Нейта, но вели себя точно так же, как его бывшие одноклассники. Он присоединялся к ним после завтрака, и миссис Хьюз заставляла их читать Библию, разгадывать христианские кроссворды и тому подобное. После полуденной проповеди они играли под присмотром взрослых. Дети вели себя с ним любезно, как и положено христианам.

Но когда миссис Хьюз их покинула, они стали играть в какие-то странные игры. Старшие дети под предводительством Илая и братьев Редхилл придумывали все более дикие развлечения. К примеру, «Доктор Псих»: они гонялись за кем-то, пока не настигали его, а потом прижимали бедного ребенка к земле. Илай притворялся, что надевает резиновые перчатки, и говорил: «Начинаем операцию». Он разрезал живот пленника воображаемым скальпелем и изображал, будто вытаскивает внутренности. Он осматривал каждый орган в течение пары секунд, прежде чем сказать: «Нет, не годится», перекинуть его через плечо и потянуться за новым. После этого дети начинали молить о пощаде: «Нет! Нет, пожалуйста!» Илаю нравилось, когда ему подыгрывали.

Нейт… ты начинаешь меня бесить. Ты же не хочешь меня разозлить?..

Нейт приблизился к окну. Ветер трепал пластиковую пленку в раме. На улице никого не было. Может, и вообще ничего не было? Может, ему все приснилось? Нейт сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Может, сейчас он проснется – и все закончится?

И тут он увидел это. На пределе видимости, за краем окна с правой стороны. Оно стояло молча, плотно прижавшись к стене хижины…

…Постепенно игры Илая становились все более жестокими. Раньше Маленький Рай терроризировали муравьи (на территории было пять или шесть больших муравейников), которые жалили довольно больно.

Однажды после полудня Нейт наткнулся на Илая, одного из братьев Редхиллов, Джейн Уигел и Бетси Уитт, сидевших около одного из муравейников. Илай держал в руках бутылку с лимонным соком. Он выдавливал этот сок в муравьиную нору: кап, кап, кап. Муравьи судорожно разбегались. Другие дети держали в руках разбитые донышки бутылок из-под кока-колы. Через них они фокусировали солнечные лучи, поджигая муравьев, метавшихся вокруг. Вж-жих!

– Кислота в соке плавит им мозги, – сказал Илай Нейту с хладнокровной улыбкой. – Они не понимают, куда бежать.

Остальные дети едва обратили внимание на Нейта. Бетси Уитт взглянула на него стеклянными пустыми глазами. Раньше она была из тех, о ком говорят, что они мухи не обидят. Буквально. Нейт сам видел, как она открывала дверь, выгоняя муху наружу, чтобы кто-то другой ее не прихлопнул.

– Подвинься! – Бетси грубо оттолкнула Нейта. – Ты солнце загораживаешь…

Позже в тот же день Нейт встретил ее за складом.

Она плакала. Слезы текли по щекам девочки.

– Я не хотела обижать этих муравьев, – всхлипывала она. – Я не хочу причинять боль никому. Если ты причиняешь боль другому живому существу, Бог видит это. И осуждает. Но я ничего не могла с собой поделать… Ты когда-нибудь чувствовал себя так, Нейт?

Ее лицо исказилось.

Нейт не знал, что и ответить. Но да, он прекрасно понимал, о чем она. Это чувство становилось все сильнее с каждым днем. Иногда ему хотелось причинить боль кому угодно. Чем тот слабее, беззащитнее и ближе к нему – тем лучше. Прежде он такого не чувствовал…

И это происходило не только с детьми. Однажды ночью Нейт проснулся и увидел отца, стоявшего в углу. Тот был голый и потный и бормотал: «Убью тебя, убью тебя, убью тебя». Отец матерился и сжимал руки так, словно кого-то душил, – но при этом он крепко спал. А на следующее утро, проснувшись, радостно объявил, что голоден как лошадь.

Нейт… старый приятель, мой дорогой друг…

Нейт подошел к окну вплотную. Теперь он мог разглядеть фигуру в профиль. Кто-то худой и жутко белый сгорбился возле хижины. Нейт уловил безумное жужжание – звук, наводивший на мысль о мухах, снующих внутри пустой банки из-под детского питания.

– Илай? – дрожащим голосом произнес он.

Фигура метнулась к окну, словно дверь, захлопнутая резким порывом ветра.

Чпок! Лицо ударилось о пластик.

Нейт сделал шаг назад. Очень большой шаг.

Это действительно был Илай Рэтбоун. И выглядел он… не очень хорошо.

Его лицо казалось белым, как сало, бледным, как пламя в самой глубине костра. Волосы, прежде рыжие, как у циркового клоуна, теперь поседели, будто какой-то волосяной вампир высосал из них весь цвет. Илай стал невообразимо худым: ребра выпирали, соски вытянулись и удлинились, кожа обвисла, как у глубокого старика.

Но лицо Илая пугало куда сильнее. Жуткий голливудский идол, ухмыляющийся манекен. Его глаза выпучились, а зубы выпирали изо рта, как тупые бесцветные клыки. Он выглядел невыразимо одиноким и потерянным… но очень, очень голодным. Его лицо и поза излучали тоску, которая пригвоздила Нейта к месту, как мотылька, зажатого в альбоме для коллекционирования.

О, привет, Нейт. Можно войти? Мама, позволишь мне?[12]

На Нейта навалился тупой ужас – не бешеный стук сердца, от которого по телу разливается адреналин, а ленивый и текучий страх, покачивающийся, как воздушный змей на ниточке, то опускаясь, то поднимаясь, но так и не падая.

– Лучше не стоит, – прошептал он в ответ. – Ты, кажется, заболел, Илай.

Жужжание становилось все громче. Нейт заметил пустоту под мышкой у Илая. Там что-то ползало и копошилось.

«Только не это, – подумал он. – Нет, нет, нет, нет…»

Глаза Нейта были прикованы к впадине под мышкой Илая. Оттуда что-то вылезло. Мухи. Или что-то похожее на мух…

Илай поднял руку. В его плоти зияла глубокая дыра, черная и бесформенная. В ней корчились какие-то существа. Белые и темные твари.

– Уходи, Илай! – Нейт сам не понимал, как ему удалось произнести это так спокойно.

Илай наклонился вперед, пока его нос снова не коснулся окна. Пластик прогнулся от давления. Глаза Илая перемещались туда-сюда, как метроном: тик-так-так-так, туда-сюда, тик-так.

Он приветливо помахал Нейту рукой – странно изуродованной, с пальцами, сросшимися в крюк. Из его подмышки вылетали мухи и облепляли пластик. Чпок! Чпок! Чпок! Они были крупнее обычных мух, с глазастыми головами, напоминавшими противогазы. Несколько насекомых пыталось протиснуться между рамой и краями пластика; они неистово жужжали, и в этих звуках слышалась ликующая нотка.

Илай улыбнулся. Его губы отклеились от грязно-желтых зубов, похожих на крысиные. Между зубами тоже ползали мухи; они вылетали изо рта Илая, мокрые от слюны. Летели к окну – и ударялись о него, оставляя на пластике влажные кляксы.

– Ты пойдешь с нами, – сказал Илай. Его губы не двигались, но Нейт все равно слышал его голос. – Как и все остальные милые мальчики и девочки. Вы – хорошее мясо. – Его зубы оживленно щелкали, как костяные кастаньеты. Нейт со стоном рванулся вперед и задернул хлипкие занавески. Илай Рэтбоун несколько мгновений маячил за окном, а потом исчез.

Дрожа, Нейт вернулся в постель. Он натянул на себя одеяло и трясся так сильно, что уже не сомневался: его тело вот-вот развалится на части…